Творческое наследие Константина Васильева до сих пор вызывает споры на арт-сцене: для одних он гений, для других — «безвкусный провинциальный сказочник». Сегодня в центре современной культуры «Смена» в Казани открывается выставка «Случай с художником. Неизвестный Константин Васильев», посвященная раннему, экспериментальному периоду творчества одного из самых противоречивых художников позднесоветской эпохи. Известный петербургский искусствовед Иван Чечот объясняет, почему Васильев так и не был признан искусствоведческим сообществом и как его путь пролег от экзистенциального ужаса модернизма к мифу и героическому идеалу как форме сопротивления времени, не укладывающейся в привычные схемы истории искусства.
«Он пишет такие картины, которые выводят из равновесия прежде всего людей вкуса, хорошо устроившихся в Советском Союзе, особенно в столицах»
Центр современной культуры «Смена» предлагает взглянуть на судьбу художника Константина Васильева (1942–1976) не как на исключение, а как на симптом более широких процессов советской культуры 1960–1980-х годов. В открывающейся сегодня выставке «Случай с художником. Неизвестный Константин Васильев» (совместный проект с московским центром Вознесенского) фокус на работах конца 1950-х – начала 1960-х, когда мастер из поселка Васильево Зеленодольского района находился в пространстве радикального художественного поиска, задолго до формирования его узнаваемого «героического стиля». В этот период он активно изучал языки модернистского искусства, обращался к абстрактному экспрессионизму и сюрреализму, экспериментировал с беспредметностью. В его ранних произведениях угадываются отголоски поисков Роберта Мазеруэлла, Джексона Поллока, Ива Танги, Сальвадора Дали и других представителей модернистской традиции. Васильев внимательно следил за новейшими процессами в музыке и литературе, интересовался авангардной композицией, в том числе экспериментами Карлхайнца Штокхаузена, размышлял о синтезе искусств и возможностях выхода за пределы классического изобразительного языка.
Проект стал первой попыткой взглянуть на этот пласт наследия без привычных оценочных клише — как на искусство, выпавшее из устоявшейся хрестоматии и долгое время остававшееся «неудобным» и «маргинальным».
Открытию выставки предшествовала лекция на Летнем книжном фестивале «Смены» (13–14 июня) кандидата искусствоведения, завсектором истории и теории изобразительного искусства и архитектуры Российского института истории искусств в Санкт-Петербурге Ивана Чечота. На встречу с говорящим названием «Витязь на распутье» собралась публика знающая и интеллигентная — ценители творчества Васильева.
Свою первую реакцию на живопись Васильева Чечот называет откровенно снобистской: «Ого, какая развесистая клюква». Вторая же оказалась самокритичной: «Если это совсем пустое, то почему оно меня зацепило?»
Чечот признался, что в столице Татарстана не был уже 12 лет — и тогда, в ненастную погоду, так и не добрался до музея Васильева на Баумана. Теперь же, когда центр Казани «поет, играет и сияет, а культурная жизнь бурлит», этот давний искусствоведческий гештальт удалось закрыть. Впрочем, с творчеством «витязя» он знаком еще с начала 1970-х — за несколько лет до загадочной смерти художника в 34 года.
Константин Алексеевич Васильев — художник, известный своими работами на былинно-мифологические темы.
Родился 3 сентября 1942 года в Майкопе (Адыгейская АО) во время немецкой оккупации города. Отец художника Алексей Алексеевич Васильев был главным инженером одного из заводов, а во время войны — активным участником партизанского движения. После ВОВ его направили налаживать производство на Васильевском стекольном заводе в поселок Васильево под Казанью. Воспитанием детей (Константина и его двух сестер) занималась мать, Клавдия Парменовна, которая собрала дома библиотеку и познакомила детей с шедеврами мировой культуры и искусства.
С 1949 года семья жила в поселке Васильево. Константин рано начал рисовать, в 11 лет прошел конкурс и был зачислен в Московскую среднюю художественную школу-интернат при Московском государственном художественном институте им. Сурикова. В 1957-м перевелся в Казанское художественное училище (1957–1961), которое окончил с отличием, получив специальность театрального декоратора. Его дипломной работой были эскизы к пьесе-сказке Островского «Снегурочка».
Работал учителем рисования и черчения в средней школе, художником-оформителем. Творческое наследие Васильева обширно: картины, графика, этюды, иллюстрации, эскизы росписи церкви в Омске. Произведения начала 1960-х отмечены влиянием сюрреализма и абстрактного экспрессионизма («Струна», 1963; «Абстрактные композиции», 1963).
В конце 1960-х он отказался от формалистических поисков, работал в реалистической манере. Васильев обращался к народному искусству: русским песням, былинам, сказкам, скандинавским и ирландским сагам, «эддической поэзии». Создал произведения на мифологические сюжеты, героические темы славянского и скандинавского эпосов, о Великой Отечественной войне («Маршал Жуков», «Нашествие», «Парад сорок первого», «Тоска по Родине», 1972–1975).
Работал также в жанре пейзажа и портрета («Лебеди», 1967; «Северный орел», 1969; «У колодца», 1973; «Ожидание», 1976; «Человек с филином», 1976). Автор графической серии портретов композиторов и музыкантов: «Шостакович» (1961), «Бетховен» (1962), «Скрябин» (1962), «Римский-Корсаков» (1962) и др.; графического цикла к опере Вагнера «Кольцо Нибелунгов» (1970-е годы).
Васильев — участник республиканской выставки «Художники-сатирики Казани» (Москва, 1963), выставок в Зеленодольске и Казани (1968–1976). В 1980–1990-е состоялся ряд персональных выставок Васильева во многих городах России, а также в Болгарии, Югославии, Испании. Открыты мемориальный музей в поселке Васильево (1996), картинная галерея в Казани (1996) и Музей Константина Васильева в Москве (1998).
29 октября 1976 года Васильев погиб — был сбит вместе с другом на железнодорожном переезде проходящим поездом. Похоронен в поселке Васильево.
Свою первую реакцию на живопись Васильева Чечот называет откровенно снобистской: «Ого, какая развесистая клюква». Вторая же оказалась самокритичной: «Если это совсем пустое, то почему оно меня зацепило? Может быть, оно не совсем пустое или даже совсем не пустое?» Особенно врезались в память лица героев картин «У чужого окна» и «Нечаянная встреча». «Я же обожаю таких девушек и хотел бы быть таким витязем. <…> Я шел по улице Герцена, увидел фрагмент и был соблазнен, потому что был готов к соблазнам, я и по сей день соблазняем и не стесняюсь этого», — признался он. Как мальчик из интеллигентной семьи, Чечот «всегда мечтал прикоснуться к Руси Великой, которой, как известно, в Ленинграде и Петербурге нет — она где-то далеко, в глубинке», и потому Васильев оказался ему близок.
Художника часто клеймят ярлыками — «китч», «лубок», «открыточность». Но что по большому счету есть в арсенале искусствоведов, кроме набора устоявшихся понятий, применяемых ситуативно, в зависимости от того, какой тезис требуется доказать? «Мне кажется, мы живем в такое время — разнообразное, противоречивое, свободное и несвободное, кризисное, — что больше не можем говорить об искусстве так, будто всем понятно, о чем идет речь. Мы не можем и дальше обманывать себя, будто точно знаем, что хорошо, что плохо, куда все движется, кого поддерживать и кому выдавать соросовские** деньги», — заметил спикер.
Васильев, по словам Чечота, усвоил поэтическое понимание искусства, воспринял идеи мифологизма и романтизма и был известен как убежденный «вагнерианец» — почитатель Рихарда Вагнера, композитора вечных трагических тем любви и смерти, героя и судьбы, человека и природы. Отсюда — особая подлинность чувств в его живописи, воинственная интонация, жесткая решимость и почти полное пренебрежение миром, в котором он жил, — миром «разнообразных приспособленцев». «Он пишет такие картины, которые выводят из равновесия прежде всего людей вкуса, хорошо устроившихся в Советском Союзе, особенно в столицах», — подытожил Чечот.
«Что это за судьба — ни туда ни сюда?»
К какому альянсу можно причислить Васильева? Для советских чиновников он опасный мистик, приторный воспеватель экзотической женской красоты и чуть ли не фашист. Для андерграунда — неразвитый дилетант, не заметивший «святых 20-х». Для модернистов — ренегат, безвкусный провинциальный сказочник, иллюстратор и «открыточник», подражатель ушедшему в прошлое старомодному стилю модерн и ар-деко. Для либералов — пошлый китч, портящий вкус народу. Для неоправославных — язычник, западник, провинциальный пижон и представитель антиискусства с эротическим оттенком.
Со слов петербургского эксперта, фактически существуют два Васильевых: в начале 1960-х он обращается к абстрактному экспрессионизму, а затем завершает формалистические поиски и переходит к тому, что сам осмысляет как «народное искусство» — мифологическим сюжетам, природе, былинным героям. Поэтому попытка «уместить» его в одно художественное направление изначально обречена на неудачу.
Васильев самобытен не только в художественном, но и в культурно-историческом смысле — в летописи советской культуры 1950–1970-х он стоит особняком. Его нельзя свести к «порождениям оттепели» — «существовала ли вообще оттепель в поселке Васильево оттого, что он слушал „Голос Америки“*?» В то же время он не стал и абсолютным изгоем: от «русского искусства» он унаследовал страсть к фольклору, от петербургской традиции — монументальность и античное, почти архаическое начало.
«А что это за судьба — ни туда ни сюда? Для нас сегодня, для молодых поколений, важно „туда-сюда“. Прикрыли границы — мы не знаем, как дальше жить, не поедем, не увидим. Но надо жить внутренними резервами, той внутренней страстью, которая дана человеку изначально и не зависит от открытых или закрытых границ, запрещенных или незапрещенных книг», — наставлял Чечот.
Если бы не было «зрелого» Васильева, его выставка выглядела бы бессмысленной и не попала бы в контекст искусства и времени. По мнению Ивана Дмитриевича, как модернист этот художник «вторичен и слаб», зато он «мощная личность с удивительным ощущением того, что родился там, где ему и нужно, чтобы испытать и возбудить трагические чувства призвания к воплощению идеала».
Почему Васильев отошел от модернизма? Потому что модернизм фиксировал мир, в котором все «трясется» и господствует экзистенциальный ужас. Васильев выбрал обратное — идеал. Он осознанно создает мир, которого нет и не будет, но который должен победить над приспособленчеством через героический миф. «Никогда не будет восходить солнце над Свияжском так, как оно восходит у него на картине. Будет лучше, идеальнее, чем в реальной действительности. Васильев — художник идеала», — резюмировал спикер.
Живой, лишенный пафоса облик художника складывается из воспоминаний близких. Его младшая сестра Валентина Васильева в интервью «БИЗНЕС Online» вспоминала брата как человека веселого, легкого в общении, с неизменным чувством юмора — по отношению и к жизни, и к собственному творчеству
Почему важно сохранить наследие Васильева?
Говоря о судьбе наследия Васильева, невозможно обойти вопрос его несправедливо забытого имени. Казалось бы, художник, выросший на берегах Волги, должен был стать неотъемлемой частью культурного кода Татарстана, однако его присутствие в нем сегодня почти неосязаемо. «Я хожу по Казани и пытаюсь понять, где здесь Константин Алексеевич? Но эта Казань, которую я вижу, не та Казань до 1974 года. Хорошо, если 2–3 человека здесь помнят старую Казань. Глядя из далекой Северной столицы, мне кажется, что Васильев — это специфически казанская история. Но постичь я этого не могу: я не знаю, что такое быть казанцем, и поздно мне становиться им, даже если бы я очень захотел», — признается Чечот.
Тем не менее память о художнике продолжает жить — усилиями потомков и последователей. В Москве действует музей славянской культуры его имени, в историческом центре Казани, на улице Баумана, работает небольшая картинная галерея, а в поселке Васильево Зеленодольского района, где прошло детство художника, сегодня реконструируется мемориальный дом семьи Васильевых.
Живой, лишенный пафоса облик художника складывается из воспоминаний близких. Его младшая сестра Валентина Васильева в интервью «БИЗНЕС Online» вспоминала брата как человека веселого, легкого в общении, с неизменным чувством юмора — по отношению и к жизни, и к собственному творчеству. При этом в нем жила странная, почти пророческая уверенность в своем посмертном признании: он верил, что его смогут понять лишь через тысячу лет. Эту ироничную самооценку подтверждает и куратор выставки в «Смене» Кирилл Кузнецов, отец которого был лично знаком с художником. Со смехом он пересказывал слова Васильева: «Моя живопись стоит рубль за сантиметр по диагонали, даже если написана одной краской. А будет стоить миллионы после моей смерти».
В нем жила странная, почти пророческая уверенность в своем посмертном признании: он верил, что его смогут понять лишь через тысячу лет
Вокруг имени Васильева по-прежнему кипят страсти. «Он создал горячую, проблемную, скандальную, болезненную ситуацию, в которой мы сейчас участвуем, и это много — когда кто-то может создать такую ситуацию», — подчеркивает Чечот. Пусть спор о чистоте живописной техники остается уделом профессионалов (ведь, как напоминает лектор, слабые работы находили даже у Рембрандта), феномен Васильева лежит в иной плоскости. «Самое значительное здесь — идейно-духовное качество. Иначе с ним просто не боролись бы», — добавляет искусствовед.
«В искусстве можно взять духом — одним произведением. Александр Грибоедов написал одну комедию и еще три вальса — и что, он неудачник? Какой же неудачник? Это Грибоедов. Или Ганс фон Маре: он предъявлял к себе столь высокие требования, что загубил собственные произведения, перегрузил краской, они почти не видны, но его духовное значение чрезвычайно значительно для тех, кто это понимает. Чтобы это оценить, надо войти внутрь духовного явления. Духом познается дух, а не исчислением цитат», — завершил лекцию Чечот под громкие аплодисменты.
* выполняет функции иностранного агента
** деятельность фонда «Открытое общество» признана нежелательной в РФ