Общество 
23.06.2019

«Шатнуло стены, полутьма, раздался удар»: трагедия Чернобыля глазами уроженца Бавлов

В ночь страшной аварии 33 года назад заместитель начальника турбинного цеха АЭС Разим Давлетбаев был на рабочем месте

Наш земляк Разим Давлетбаев стал одним из непосредственных свидетелей аварии на Чернобыльской АЭС — в роковую ночь с 25 на 26 апреля 1986 года он остался на своем посту. Однако его история не была показана в нашумевшем сериале HBO «Чернобыль», который вновь поднял волну интереса к трагедии, ее причинам и последствиям. «БИЗНЕС Online» публикует воспоминания Давлетбаева о произошедшем — фрагменты главы «Последняя смена» из книги «Чернобыль. 10 лет спустя».

Фото: ©РИА «Новости»

«ВСЕ НАШИ АТОМНЫЕ СТАНЦИИ С РАЗЛИЧНЫМ ИНТЕРВАЛОМ «ПРИБЛИЖАЛИСЬ» К ПОДОБНОЙ АВАРИИ»

После окончания Московского энергетического института, будучи молодым специалистом, я приехал на Чернобыльскую АЭС и отработал там 10 лет, начиная с монтажа и пуско-наладки I энергоблока и кончая освоением и эксплуатацией IV энергоблока до момента аварии 26 апреля 1986 года. За этот период я работал на различных должностях: машинистом-обходчиком, старшим инженером управления турбинами, блоком, заместителем начальника смены станции, заместителем начальника турбинного цеха по эксплуатации, окончил курсы повышения квалификации в Обнинском филиале МИФИ. Поэтому работу АЭС и Чернобыльской, в частности, знаю достаточно хорошо как с точки зрения технолога, так и в других аспектах ее деятельности.

Это было передовое энергетическое предприятие с хорошими производственными, экономическими показателями, укомплектованное квалифицированными специалистами. Почему же авария случилась именно на Чернобыльской АЭС, которая по уровню монтажа, наладки и эксплуатации была одной из передовых в отрасли? Я думаю, что все наши атомные станции с различным интервалом «приближались» к подобной аварии. Чернобыльская АЭС «подошла» к ней первой.

Авария на IV энергоблоке меня застала буквально находящимся в помещении блочного шита управления IV энергоблока. 24 апреля 1986 года, отработав день и вечер по обычно заведенному распорядку рабочего дня, не отправляясь домой, я остался в ночь с 24 на 25 апреля как технический руководитель турбинного цеха для выполнения работ по проверке состояния турбины и ее систем.

К утру 25 апреля работы по (турбогенератору) ТГ-7 были закончены, после чего он был отключен от сети. По ТГ-8 оставалось выполнить замеры вибрации в процессе его разгрузки и отключить его от сети. Особенно тщательно предстояло замерить вибрацию подшипника № 12 ТГ-8. Ленинградский завод «Электросила» при конструировании и изготовлении генераторов для IV блока ЧАЭС реализовал идею совмещения конструкции корпуса подшипника и аварийного бачка для маслоснабжения подшипников генератора при аварийном перерыве подачи масла. После пуска блока выявился серьезный конструкционный недостаток: подшипник работал с повышенной виброскоростью. Завод-изготовитель «Электросила», представителей которого неоднократно вызывали на ЧАЭС для устранения недоработок подшипника (брака, если называть вещи своими именами), своих специалистов так и не прислал, конкретные меры заводом тоже не были предложены. Между тем вибрация привела к усталостной трещине сварки маслопровода подшипника, в результате чего появилась пожароопасная течь масла, временно ликвидированная работниками цеха.

Столь подробное описание ситуации с подшипниками генераторов ТГ-7, ТН-8 привожу для того, чтобы стало понятно, почему ЧАЭС была вынуждена обратиться к специалистам Харьковского турбинного завода (ХТЗ). Автомобиль с лабораторией в ночь на 26 апреля находился на торце машинного зала отм. 0,0 в ячейке ТГ-8. Я возлагал большие надежды на специалистов ХТЗ, так как аппаратура лаборатории позволяла диагностику, обработку данных и выдачу рекомендаций по балансировке. Позже, в результате лучевых поражений два сотрудника ХТЗ скончались, третий Кабанов Александр, переболев острой лучевой болезнью, вернулся работать в конструкторское бюро завода. Вибродиагностическая лаборатория с дорогим уникальным электронным оборудованием в результате воздействия мощного радиоактивного излучения вышла из строя.

«ГУЛ БЫЛ СОВЕРШЕННО НЕЗНАКОМОГО ХАРАКТЕРА, ОЧЕНЬ НИЗКОГО ТОНА, ПОХОЖИЙ НА СТОН ЧЕЛОВЕКА»

Программа предстоящего испытания, выполняемого на ЧАЭС не первый раз, мне была знакома в части работы турбинного оборудования и представляла разгрузку турбины до 50 МВт и закрытие подачи пара на турбину — то есть обычные штатные операции, участие руководства турбинного цеха в них не требовалось. Я собрался было уехать отдыхать домой, но, посоветовавшись с представителями пусконаладочной бригады, решил отдельно автобус на себя одного не заказывать, а дождаться окончания испытаний генератора и вместе с наладчиками уехать в одном автобусе. Однако выполнение испытания было опять задержано, так как произошло снижение мощности реактора (мне это было видно по мегаватметру ТГ-8).

Я подошел к заместителю главного инженера Анатолию Степановичу Дятлову и сообщил ему, что если снизится паропроизводительность до моторного режима турбины, то мы отключим ТГ-8. Дятлов кивнул мне на скопление людей у пульта старшего инженера управления реактором (СИУР) Леонида Топтунова (умер от лучевой болезни в мае 1986 года) и сказал, что сейчас мощность реактора поднимут. Я вернулся к пульту управления турбинами. Действительно, давление в барабанах-сепараторах провалено не было, а мощность повысилась через некоторое время до 50—60 МВт на ТГ-8. Начальник смены IV блока Александр Федорович Акимов (умер от лучевой болезни в мае 1986 года) подошел к каждому оператору, в том числе кратко проинструктировал старшего инженера управления турбинами Игоря Киршенбаума о том, что по команде о начале испытания ему следует закрыть пар на турбине № 8. Затем Акимов запросил операторов о готовности, после чего представитель испытаний от предприятия «Донтехэнерго» Метленко скомандовал: «Внимание, осциллограф, пуск».

По этой команде Киршенбаум закрыл стопорные клапаны турбины, я стоял рядом с ним и наблюдал по тахометру за оборотами ТГ-8. Как и следовало ожидать, обороты быстро падали за счет электродинамического торможения генератора. (Я описываю только события, касающиеся турбинного цеха, на котором было сосредоточено мое внимание, хотя оперативные действия выполнялись в основном по блочному оборудованию). Когда обороты турбогенератора снизились до значения, предусмотренного программой испытаний, генератор развозбудился, то есть блок выбега отработал правильно, прозвучала команда начальника смены блока Акимова заглушить реактор, что и было выполнено оператором блочного щита управления.

Однако, как впоследствии выяснилось, несмотря на начавшееся движение вниз поглощающих стержней, произошел неконтролируемый разгон реактора. Через некоторое время (сколько секунд прошло — не запомнил) послышался гул. Работая на АЭС на разных должностях, я не раз оказывался в различных нештатных ситуациях, в том числе и сопровождающихся сильными шумами. Но этот гул был совершенно незнакомого характера, очень низкого тона, похожий на стон человека. О подобных эффектах рассказывают обычно очевидцы землетрясений и вулканических извержений. Сильно шатнуло пол и стены, с потолка посыпалась пыль и мелкая крошка, потухло люминесцентное освещение, установилась полутьма, горело только аварийное освещение, затем сразу же раздался глухой удар, сопровождавшийся громоподобными раскатами. Освещение появилось вновь, все находившиеся на БЩУ-4 были на месте, операторы окриками, пересиливая шум, обращались друг к другу, пытаясь выяснить, что же произошло, что случилось.

Дятлов, находившийся в это время между столом начальника смены блока и панелями систем безопасности, громко скомандовал: «Расхолаживаться с аварийной скоростью!» Первое, что пришло мне в голову, это мысль, что взорвался деаэратор, находящийся над БЩУ-4, однако, осмотрев самописцы уровней и давления в деаэраторах, я понял, что дело не в них. Это меня несколько успокоило, потому что к этому моменту основное оборудование турбинного цеха было уже отключено и опасений, как будто, не вызвало. И напрасно: в этот момент на БЩУ-4 вбежал машинист паровой турбины (МПТ) Вячеслав Бражник (умер от лучевой болезни в 6-й клинической больнице в мае 1986 года) и громко крикнул: «В машзале пожар, вызывайте пожарную машину», и тут же без дальнейших объяснений убежал обратно в машзал. За ним побежал я и сразу же у входа в машзал увидел свисающие куски железобетона и обрывки металлоконструкций. Держась ближе к стене, я вышел на площадку отметки +12,0 ТГ-8.

Вот что я увидел. Кровля над турбиной №7, а также по ряду «Б» над питательной системой, над шкафами электрических сборок арматуры ТГ-7, над помещением старшего машиниста была местами проломлена и обрушена. Часть ферм свисала, одна из них на моих глазах упала на цилиндр низкого давления ТГ-7. Откуда-то сверху доносился шум истечения пара, хотя в проломы кровли не было видно ни пара, ни дыма, ни огня, а видны были ясные светящиеся звезды в ночном небе. Внутри машинного зала на различных отметках возникли завалы, состоящие из разрушенных металлоконструкций, обрывков кровельного покрытия и железобетона. Из-под завалов шел дым. Наиболее крупный завал образовался на цилиндрах и по бортам седьмой турбины. В окнах машзала по ряду «А» выбило много окон, стекла высыпались на проходы отм. +12; 0.0. Потолочное освещение в ячейке ТГ-7 не горело. Из раскрытого от повреждения фланца на всасывающем трубопроводе питательного насоса 4ПН-2 била мощная струя горячей воды и пара, доходящая до стены конденсатоочистки. Сквозь клубы пара были видны сильные всполохи огня на площадке питательных насосов отм. +5.0, причем красные цвета перемежались с фиолетовыми. Что там горело, я рассмотреть не смог, приблизиться близко к струе было невозможно — обдавало горячим паром.

Забежав обратно на БЩУ-4, я дал распоряжение Киршенбауму переносным ключом, висящим на панели, открыть задвижки аварийного слива масла из главного маслобака ТГ-7 в специальную подземную емкость. Убедившись в выполнении этой операции на моих глазах (операция эта неординарная, ответственная, но в данный момент необходимая), выбежал обратно в машинный зал.

Фото: ©РИА «Новости»

«В ПЕРЕОБЛУЧЕНИЕ ВЕРИТЬ НЕ ХОТЕЛОСЬ»

После выхода из БЩУ-4 я застал на отм. +12 начальника смены турбинного цеха (НСТЦ) Германа Викторовича Бусыгина (умер от последствий острой лучевой болезни в 1993 году). Буквально загибая пальцы на руках, мы перебрали, кто находился на смене и кого он видел после обрушений. Вместе с подошедшим старшим машинистом (СМЦ) Константином Григорьевичем Перчуком (умер от острой лучевой болезни в 1986 году) и машинистом паровых турбин ТГ-8 Юрием Владимировичем Корнеевым удалось выяснить, что под завалами никто не остался, травм и увечий нет. Остальных работников турбинного цеха смены я в эту ночь не видел и встретил их уже в медико-санитарной части в Припяти. На рабочих местах машинисты и обходчики выполняли работы в соответствии со сложившимися обстоятельствами, не дожидаясь команд из БЩУ. Машинисты-обходчики Юрий Вершинин, Александр Новик и Андрей Тормозин проникли через затопленные горячей водой помещения маслосистем питательных насосов и отключили их для исключения развития пожара на площадке питательных насосов.

На отм. +12 между ТГ-7 и ТГ-8 мною были выданы следующие распоряжения: Герману Бусыгину — предупредить персонал о недопустимости нахождения в зоне залов и в местах возможных падений свисающих металлоконструкций, включить в действие спринклерную систему пожаротушения маслосистемы ТГ-7; Юрию Корнееву — произвести аварийное вытеснение водорода из генератора № 8; Константину Перчуку проверить слив масла ТГ-7 в аварийную емкость. В сущности, команду на пожаротушение главного маслобака ТГ-7 мог бы и не давать, так как Бражник и без моей команды к этому времени открывал задвижку пожаротушения. Огонь на отм. +5.0 прекратился в результате действий обходчиков Новика и Вершинина.

Сбегая по лестнице вниз, увидел, как из разрушившегося фланца дренажного маслопровода диаметром 200 мм из отм. +5.0 выливалась широкая струя масла и растекалась по отм, 0.0, поток бежал вдоль конденсатного насоса I подъема и сливался в подвал. На площадке маслосистемы ТГ-7 тоже были небольшие завалы, но к аварийной кнопке подойти не удалось, так как было скользко из-за разлитого масла, и мешали обломки, было много пыли и дыма, освещения не хватало, Я раскатал пожарный рукав, бросил ствол на пол и, связавшись с БЩУ-4 из телефонной будки, дал распоряжение Киршенбауму дистанционно отключить маслонасос смазки. Затем я предупредил начальника смены блока Акимова, что по моему указанию машинист Юрий Корнеев вытесняет водород из генератора ТГ-8. Акимов ответил, что информацию понял и сообщит об этом электрикам.

Выполнив на бегу осмотр нижних отметок ТГ-7 и 8 и никого на пути не встретив, я забежал в автолабораторию Харьковского турбинного завода. Дверь была заперта, открыл ее один из работников завода и спросил, что случилось на станции. Ответив, что не знаю, я потребовал их ухода на I очередь ЧАЭС. Не помню точно его ответа, но смысл заключался в том, что условия в лаборатории лучше, чем где-либо (свет, кондиционер, шумоизоляция), возможно, они не хотели покидать вверенное им оборудование (это было уникальное зарубежное оборудование на базе автомобиля «Мерседес-Бенц»), не знаю. Позже, из разговора с наладчиками я узнал, что они к этому времени уже предприняли выход из машинного зала за стену деаэраторной этажерки, осмотрели развал реактора (на уровне земли у ворот) и вернулись в машинный зал. Видимо поэтому, несмотря на то, что харьковчане покинули машинный зал гораздо раньше Бусыгина и Корнеева, двое из них получили летальную дозу и умерли.

На БЩУ-4 я спросил у дозиметриста, какая мощность дозы излучения (к этому времени было ясно, что произошла какая-то авария в реакторном отделении, одновременно с этим появилось постоянное чувство тревоги за радиационную обстановку). Дозиметрист приблизился ко мне и сообщил, что от меня зашкаливает прибор, и мне необходимо переодеться. На мои дальнейшие расспросы он ответил: «На БЩУ оперативном, где мы стоим, мощность дозы 500 мкР/с, на неоперативном 1000 мкР/с, в машинном зале тоже 1000 мкР/с.» По профессиональной привычке мгновенно оценил часовую дозу 3,6 бэр, стало быть 10 бэр (разрешенная аварийная доза) может быть выбрана за 3 часа. Дозу в 10 бэр, оправданную в случаях, требующих выполнения работ, предотвращающих аварию на АЭС, по Правилам радиационной безопасности необходимо было согласовать с директором или главным инженером АЭС. У меня на это согласование не было времени, ни возможности, покинуть машинный зал в этой ситуации я не мог. Когда я находился уже в больнице, мне сообщили, что 1000 мкР/с — это предел измерения прибора, фактические дозы были в сотни раз выше.

Меня все не покидала тревожная мысль: если обломки, выпавшие через провал кровли, дымятся, значит где-то есть очаг крупного пожара? В машинном зале дышать было трудно, в воздухе было много пыли, воздух влажный, язык и горло пересохли, пахло озоном. Сказывалась и физическая усталость, ведь это были уже третьи сутки работы без сна и полноценного отдыха. В связи с появлением запаха озона я сделал для себя вывод, который казался тогда очевидным: источником озона являются короткие замыкания, возникающие при горении кабелей. Позже, при осмотре ТГ-7 со стороны ТГ-6 я ощутил усиление запаха озона, но допустить мысль о том, что это результат радиационной ионизации атмосферы, не мог, так как не знал о реальной мощности дозы гамма-излучения.

Люди на БЩУ-4 были сильно возбуждены, делились информацией по результатам обходов, некоторые собрались вокруг стола и пили для профилактики от поражения щитовидной железы спиртовой раствор иодовой настойки, разбавляя его водой из чайника. Дятлов с трудом приготовил раствор, так как руки его не слушались, и выпил. Я от предложения отказался, так как у нас в машинном зале 111 блока в оборудованном месте имелся для персонала турбинного цеха специальный запас средств индивидуальной защиты, и побежал туда через БЩУ III энергоблока.

На БЩУ-3 застал сидящего на полу Бражника и взял его с собой. Запросил начальника смены III блока Юрия Эдуардовича Багдасарова данные о радиационной обстановке. Он сообщил, что на БЩУ-3 около 100 мкР/с, в воздухе радиоактивные аэрозоли, необходимо надеть для защиты дыхания респираторы «Лепесток». Шкаф в помещении дежурного слесаря, где хранились средства индивидуальной зашиты, был закрыт на замок, ключи от которого, как положено, хранились в помещении старшего машиниста. Однако вход в него остался под завалом. Я попросил Бражника сломать замок, что было сделано двумя мощными ударами монтировкой. Он забрал с собой около 15 комплектов респираторов и флакончиков с порошком йодистого калия и по моей просьбе пошел раздавать их турбинистам. Я спустился на отм. 0,0 машинного зала в ячейке ТГ-6 и промыл горло восходящим фонтанчиком питьевой воды, так как в горле першило и пересохло, выпил йодный раствор. Через некоторое время почувствовал тошноту, однако, воспринял ее как реакцию на прием йодистого калия. Хотя и были определенные познания, что при лучевом поражении тошнота и рвота бывают первичной реакцией организма на переоблучение, в это верить не хотелось.

«С НАРУЖНОЙ СТОРОНЫ ВОРОТ СОБРАЛИСЬ ЧЕЛОВЕК 20 — БЫЛО ВИДНО, КАК НАД ЦЕНТРАЛЬНЫМ ЗАЛОМ КЛУБАМИ ПОДНИМАЕТСЯ ПАР»

Обратно побежал на IV блок через БЩУ-3. Усилилось ощущение усталости, тошнота не проходила, повторялись рвотные спазмы, но рвоты не было, так как желудок давно уже был пуст. Нарастающую усталость и слабость в ногах я воспринял как состояние, адекватное той нагрузке, которую перенес за предшествующие сутки, так как с 24 апреля был на ногах, если не считать 4-часового отдыха 25 апреля. В коридоре на пути к БЩУ я получил распоряжение от Дятлова: отыскать в машинном зале переносные погружные насосы «ГНОМ», чтобы с персоналом химического цеха установить их для откачки воды, поступающей в помещение насосов подпитки III и IV блоков (НППР). В машинном зале в установленном месте я нашел в сохранности два насоса «ГНОМ» и доложил об этом Дятлову. Эти насосы в помещение насосной чистого конденсата транспортированы не были, так как Дятлов и начальник смены III блока Багдасаров (обсуждение происходило в моем присутствии), опасаясь отказа насосной группы НППР в результате затопления (что могло привести к тяжелой аварии III блока), приняли решение заглушить III блок.

Спустившись из теплофикационной установки в машинный зал, я увидел группу людей, направлявшихся на улицу через ворота в сторону административно-бытового корпуса. Там с наружной стороны ворот собрались человек 20, были среди них и работники турбинного цеха, в частности, помню Вершинина. Машинист-обходчик теплофикационной установки Ольга Гора объяснила мне, что было распоряжение начальника смены станции Бориса Рогожкина собраться тут. В это время на улице еще было темно, и было видно, как над центральным залом клубами поднимается пар. Выразив сожаление о том, что, наверное, это не самое лучшее место для сбора, я направился обратно. На пути к БЩУ-4 встретил двух работников Харьковского турбинного завода в респираторах, по отм. +9 они направлялись на I очередь. Увидел еще раз в коридоре Дятлова. Задержавшись и спросив меня в надежде узнать что-то новое, он отправился в сторону III блока.

Между БЩУ-3 и БЩУ-4 я встретил начальника смены реакторного цеха Валерия Перевозченко. В ответ на мои вопросы он кратко сообщил, что имеются большие повреждения помещений и разрушение части оборудования по реакторному цеху. Мокрый и усталый, он извинился и поспешил дальше. В следующий и последний раз Валерия Перевозченко я видел в палате Московской клинической больницы № 6 в мае. С начальником смены реакторного цеха Владимиром Шкурке мы решили зайти к нему и поздравить с днем рождения. Он к этому времени уже не вставал, был слаб, нос и уши для уменьшения кровотечения были заложены ватой, но разговаривал он охотно. Мы разорвали пакет фруктового сока, выпили за его выздоровление и всячески стремились убедить его в том, что он обязательно выздоровеет. На это он ответил, что вряд ли уже поднимется: «Я знаю, что это такое». Видимо, он реально оценивал тяжесть своего положения.

Через неделю, когда мое состояние резко ухудшилось, ко мне вошел лечащий врач Сергей Филиппович Северин и сообщил о своем решении перевести меня в другую палату, где созданы стерильные условия, назвав номер палаты, где лежал Валерий. Я все понял, но тем не менее спросил: «А что с Перевозченко?». Северин уклонился от ответа, но при этом произнес слова, которые для меня, лежавшего без сил в одиночной палате, с выпавшими волосами и уже знавшего, как умирают наши товарищи, были самыми нужными. Он сказал: «Да, ты заболел, тебе еще, возможно, некоторое время будет похуже: полностью выпадут волосы, будут кровотечения из носа, слабость будет нарастать, но это такая болезнь, ею надо переболеть. Но дальше будет легче, особенно после переливания крови. Я тебя вытащу, это я делаю не первый раз». Эти слова были для меня самым действенным лекарством и стимулом к выздоровлению. После этого меня перевели в палату, где умер Валерий Перевозченко. Северин свое слово сдержал — читатель тому свидетель.

На БЩУ-4 находились Акимов, старшие инженеры управления блоком и реактором Столярчук, Топтунов. Начальник смены станции Рогожкин, тоже находившийся здесь, спросил меня, нужно ли что-либо делать в машинном зале. Я ответил, что в части оборудования турбинной установки в машинном зале больше дел нет, необходимости держать персонал цеха на IV блоке тоже нет. Бусыгин, спустившись с деаэраторной этажерки, доложил, что выполнить распоряжение по отсечению групп деаэраторов они не смогли из-за разрушений дистанционных приводов, он также сообщил, что отправил Бражника и Перчука в медпункт АБК-1 из-за их болезненного состояния (рвота, судороги). Остальной персонал находился на улице перед АБК-2 и на III блоке.

Мне нужно было обо всем случившемся позвонить в город, однако, связь из БЩУ-4 в город не работала, и я направился на БЩУ-3. На выходе из БЩУ-4 увидел начальника пожарной части Леонида Петровича Телятникова, стоявшего с двумя пожарниками у дверей резервного пульта управления IV блока. Телятников направился в сторону I очереди; я зашел в санузел напротив БЩУ-3, так как периодически подступала тошнота и рвота, надо было умыться, но воды уже не было. Здесь увидел заместителя начальника электроцеха Александра Григорьевича Лелеченко (умер от острой лучевой болезни). На вопрос, почему он тут находится в такой плохой в радиационном отношении обстановке и не уходит, он ответил, что есть еще производственные дела, которые необходимо сделать.

Фото: ©И. Пан, РИА «Новости»

«АКИМОВ УМЕР, ТАК И НЕ УЗНАВ ПРИЧИН СЛУЧИВШЕЙСЯ АВАРИИ»

Я еще раз выбегал в машинный зал. Возгораний новых не было, течь питательной воды сильно уменьшилась, струей вода не била. Из пролома кровли в машинный зал полупрозрачным столбом опускалась темно-черная пыль, я не мог тогда понять, что это был реакторный графит. То, что это был графит разрушенного реактора, стало известно утром.

На обратном пути через БЩУ-4 я задержался возле начальника смены IV блока Акимова. Смену Саша принял 25 апреля в 16 часов в тяжелой обстановке, что бывает нередко при неустоявшихся, переходных или пусковых режимах: народу на БЩУ много, режим неустойчивый, операторы перегружены, при этом необходимо успеть изучить оперативный журнал, полностью овладеть ситуацией, прочитать сменные задания и программы. Сразу после приема смены Дятлов начал требовать продолжения выполнения программы. Когда Акимов присел на стул, чтобы эту программу изучить, начал упрекать его в медлительности и в том, что он не обращает внимания на сложность ситуации, создавшейся на блоке. Дятлов окриком поднял Акимова с места и начал его торопить. Акимов, держа в руках ворох листов (видимо, это была программа), начал обходить операторов БЩУ и выяснять соответствие состояния оборудования выполняемой программе. Поскольку на малой мощности реактора старшему инженеру управления блоком работать за пультом тяжело, при выполнении некоторых операций Акимов помогал работать оператору по блоку Столярчуку (некоторые операции выполнялись на неоперативных панелях БЩУ). Акимов с первых минут аварии пытался овладеть ситуацией, управлять течением событий. Перед моим последним уходом из БЩУ-4 он сказал мне сокрушенно, что воды в барабанах-сепараторах нет, реактор не управляется, что хуже некуда. Я посетил его в палате клинической больницы в день его рождения. Находясь в тяжелом состоянии в результате большой дозы облучения (100% ожогов кожи), он, тем не менее, интересовался последними сведениями о причинах аварии и заверил меня, что если вылечится, будет заниматься охотой, станет егерем. Он умер, так и не узнав причин случившейся аварии.

Как только я вернулся на БЩУ-3, мне сообщили, чтобы я позвонил в бомбоубежище Хоронжуку, что я и сделал. К этому времени сил на то, чтобы что-то еще делать, уже не было, я проинформировал о ситуации в машинном зале Рысина и отправился в свой кабинет на АБК-2. Начались изнурительная рвота, слюнотечение и мучительные спазмы. Из кабинета позвонил еще раз Хоронжуку, сообщил о своем состоянии. Он сказал мне, чтобы я отправился в медпункт АБК-1. Покидая АБК-2, по пути осмотрел вход в бомбоубежище № 2, входная дверь его была заперта на замок. После первичного осмотра из медпункта меня, Юрия Трегуба, Игоря Киршенбаума на машине «скорой помощи» в 6 ч утра доставили в стационар медико-санитарной части МСЧ-126. На следующий день, т, е. 27 апреля, нас самолетом отправили в Москву в клиническую больницу № 6 министерства здравоохранения СССР.

Персонал станции остался работать на эксплуатации трех энергоблоков и ликвидации последствий аварии на IV энергоблоке. Многие мои сотрудники и товарищи по работе, которые остались работать на ЧАЭС после аварии, продолжают работать там на эксплуатации оставшихся энергоблоков и обслуживании инженерных систем 4 энергоблока по сегодняшний день.

Завершая хронику ночи 26 апреля 1986 года, я хочу поблагодарить врачей, медсестер, нянечек 6-й клинической больницы Москвы и наших жен, которые нас лечили и многих вылечили, выходили, вселили в нас уверенность, вернули нас к нормальной жизни, к семьям и к посильному созидательному труду. Мы все благодарны тем, чьи действия в эту ночь позволили уменьшить масштабы аварии. Ведь именно в те первые часы было слито более 100 т машинного масла в подземные емкости и исключено его возгорание, отключено представлявшее опасность оборудование, снято напряжение с поврежденных электроустановок, исключена возможность взрыва водорода в результате его истечения из генераторов, потушены возгорания внутри машинного зала; проводились поиски людей, и оказывалась помощь пострадавшим, велись радиационная разведка и оценка состояния оборудования, зданий, реактора, предпринимались самоотверженные попытки осуществить теплоотвод от активной зоны. Для тех, кто работал в эту ночь, это была последняя смена. Из 12 человек персонала турбинного цеха и наладчиков Харьковского турбинного завода, работавших в ночь на 26 апреля 1986 года, умерли от острой лучевой болезни 8 человек. Вечная им память.

Разим Давлетбаев

Редакция «БИЗНЕС Online» благодарит за помощь в подготовке публикации
Давлетбаева Марата Разимовича и Давлетбаеву Энже Тимергалеевну

Разим Ильгамович Давлетбаев родился в 1950 году в Бавлах. Окончил Московский энергетический институт. В 1976 году как молодой специалист был направлен на Чернобыльскую АЭС, где проработал по апрель 1986-го. После аварии трудился ведущим специалистом концерна «Росэнергоатом». В 1996 году указом президента РФ был награжден орденом Мужества за мужество и самоотверженность, проявленные при ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Скончался в 2017 году.

Печать
Нашли ошибку в тексте?
Выделите ее и нажмите Ctrl + Enter
Комментарии (16) Обновить комментарииОбновить комментарии
Булгарин
23.06.2019 11:29

Вообще-то, кто не видел сериал Чернобыль, все так, как и описали тут в статье. Почти один к одному, но там, в фильме есть и причины, которые привели к аварии.

Хочу тоже добавить свои воспоминания о тех днях. В понедельник с утра у нас были занятия, изучали английский. И на занятиях были аспиранты и сотрудники Курчатовского института. От них и узнали, что в Чернобыле очень крупная авария. Правда, официально еще об этом никто не сообщал. Ребята рассказали о том, что в сторону Европы тянется очень большой радиоактивный след от взорванного реактора и вполне возможно ветер переменится, и радиоактивные осадки будут в Москве. Посоветовали достать препараты йода и пить их постоянно, а если нет, то самим приготовить. Капля настойки йода на три литра воды в банке. Вот и пить по стакану или два каждый день. Так и сделали. И меньше быть на воздухе. А еще лучше, взять отпуск и куда подальше. Но так не получилось.

Из их рассказов. Там в фильме Легасов сразу советует сбрасывать песок с бором, но первыми начали сбрасывать свинец, чтобы заглушить реакцию и не дать образоваться критической массе, которая могла привести и к ядерному взрыву. Но вот проблема, свинец плавится, правда, по ходу выяснили, что закипает к их радости только при 1700 градусов, но парит здорово, унося также и радиацию. Уже потом стали сбрасывать мешки с песком, бором и свинцом. Причем, летчики вертолетов обкладывались свинцовыми листами и часто пролетали прямо над реактором, чтобы точно попасть в цель. Водку пили, причем много. Но в начале туда завезли много красного вина. Это было как некое исключение во время запрета на спиртное. Это было и некоторой отдушиной для тех, кого мобилизовали на работы по ликвидации последствий катастрофы.

Трупы тоже хоронили как в том фильме, обложив свинцом и заливая бетоном в спецмогильниках. По-моему, даже на территории Курчатовского института в специально отведенном месте. Погибли многие. Те же шахтеры. В фильме приведены такие цифры, что из 400 шахтеров, в живых остались 100, но это те, кто еще смог добраться домой, а что было с ними потом, история умалчивает.

И еще, что самое для меня интересное в фильме. Точнее, хотелось бы отметить, это как умирают от радиоактивного облучения. Это тем любителям побряцать оружием. Люди стали забывать, как могут умирать, если начнется ядерная война. Радиация не щадит никого. И можете представить, что будет, если будут взрываться ядерные заряды, поднимая радиоактивный пепел в воздух и опуская затем на головы людей. Ну, примерно, как там, в фильме, с воздуха на землю опускался пепел. Только вот и помочь то будет некому. Потому людям лишний раз следует подумать, прежде чем оценивать у кого оружие помощнее, и кто, и как победит в войне. Пусть внимательней посмотрят на стадии болезни от радиации и мотают на ус, что с ними может стать. Героизм сразу сдует, когда плоть будет превращаться в кисель и не один из обезболивающих не будет действовать, потому как вся кровеносная система будет как решето.

Замечу, еще опять ссылаясь на тех, кто работал в Курчатовском, почему такие реактора были приняты к использованию. Тут есть один существенный момент. В результате работы такого реактора на конечном этапе получается ядерного топлива больше, чем ее изначально загружали. Но это топливо скорее годится для ядерного оружия, это плутоний 239. Так в реактор загружают низкообогащенный уран 235, в большом количестве уран 238, а на выходе получают в большом количестве плутоний 239, который можно выделять и далее снаряжать ими ядерное оружие. Потому такие реактора создавали не только из-за их дешевизны, но и для таких целях.

  • Анонимно
    23.06.2019 09:53

    В Энерго работает Груздев Вячеслав Борисович (кафедра ТЭС). Работал на ЧАЭС. Возьмите у него интервью.

  • Анонимно
    23.06.2019 10:01

    респираторы «Лепесток» и йодовый раствор- вот наш ответ радиации
    А мужики молодцы- вот на таких людях и выезжает бездарная власть - и в ВОВ и позже в Афгане Чернобыле Чечне

  • Анонимно
    23.06.2019 10:08

    Страшно

  • Булгарин
    23.06.2019 11:29

    Вообще-то, кто не видел сериал Чернобыль, все так, как и описали тут в статье. Почти один к одному, но там, в фильме есть и причины, которые привели к аварии.

    Хочу тоже добавить свои воспоминания о тех днях. В понедельник с утра у нас были занятия, изучали английский. И на занятиях были аспиранты и сотрудники Курчатовского института. От них и узнали, что в Чернобыле очень крупная авария. Правда, официально еще об этом никто не сообщал. Ребята рассказали о том, что в сторону Европы тянется очень большой радиоактивный след от взорванного реактора и вполне возможно ветер переменится, и радиоактивные осадки будут в Москве. Посоветовали достать препараты йода и пить их постоянно, а если нет, то самим приготовить. Капля настойки йода на три литра воды в банке. Вот и пить по стакану или два каждый день. Так и сделали. И меньше быть на воздухе. А еще лучше, взять отпуск и куда подальше. Но так не получилось.

    Из их рассказов. Там в фильме Легасов сразу советует сбрасывать песок с бором, но первыми начали сбрасывать свинец, чтобы заглушить реакцию и не дать образоваться критической массе, которая могла привести и к ядерному взрыву. Но вот проблема, свинец плавится, правда, по ходу выяснили, что закипает к их радости только при 1700 градусов, но парит здорово, унося также и радиацию. Уже потом стали сбрасывать мешки с песком, бором и свинцом. Причем, летчики вертолетов обкладывались свинцовыми листами и часто пролетали прямо над реактором, чтобы точно попасть в цель. Водку пили, причем много. Но в начале туда завезли много красного вина. Это было как некое исключение во время запрета на спиртное. Это было и некоторой отдушиной для тех, кого мобилизовали на работы по ликвидации последствий катастрофы.

    Трупы тоже хоронили как в том фильме, обложив свинцом и заливая бетоном в спецмогильниках. По-моему, даже на территории Курчатовского института в специально отведенном месте. Погибли многие. Те же шахтеры. В фильме приведены такие цифры, что из 400 шахтеров, в живых остались 100, но это те, кто еще смог добраться домой, а что было с ними потом, история умалчивает.

    И еще, что самое для меня интересное в фильме. Точнее, хотелось бы отметить, это как умирают от радиоактивного облучения. Это тем любителям побряцать оружием. Люди стали забывать, как могут умирать, если начнется ядерная война. Радиация не щадит никого. И можете представить, что будет, если будут взрываться ядерные заряды, поднимая радиоактивный пепел в воздух и опуская затем на головы людей. Ну, примерно, как там, в фильме, с воздуха на землю опускался пепел. Только вот и помочь то будет некому. Потому людям лишний раз следует подумать, прежде чем оценивать у кого оружие помощнее, и кто, и как победит в войне. Пусть внимательней посмотрят на стадии болезни от радиации и мотают на ус, что с ними может стать. Героизм сразу сдует, когда плоть будет превращаться в кисель и не один из обезболивающих не будет действовать, потому как вся кровеносная система будет как решето.

    Замечу, еще опять ссылаясь на тех, кто работал в Курчатовском, почему такие реактора были приняты к использованию. Тут есть один существенный момент. В результате работы такого реактора на конечном этапе получается ядерного топлива больше, чем ее изначально загружали. Но это топливо скорее годится для ядерного оружия, это плутоний 239. Так в реактор загружают низкообогащенный уран 235, в большом количестве уран 238, а на выходе получают в большом количестве плутоний 239, который можно выделять и далее снаряжать ими ядерное оружие. Потому такие реактора создавали не только из-за их дешевизны, но и для таких целях.

    • Анонимно
      23.06.2019 12:42

      Спасибо за ценную информацию и предупреждение власть имущим.

      Доцент

    • Анонимно
      23.06.2019 13:24

      Булгарин, в фильме все правильно сказали, причины строительства РБМК , потому что дешевле и быстрее возводить. Но как оказалось эксплуатировать дороже. Википедия в помощь. И если рассматривать Фукусима, то ни кто не застрахован.
      Спасибо всем ликвидаторам.

      • Булгарин
        23.06.2019 13:30

        Так вроде и написал - "Потому такие реактора создавали не только из-за их дешевизны, но и для таких целях." Разве не понятно? Или еще раз объяснить, что для СССР это не имело такое важное значением, главное не в ней. Хотя, да, никто и не спорит, что такие реактора намного дешевле тех, которые использовались и используются на Западе. Главная еще цель в синтезе плутония 239 во время ядерной реакции в реакторе.

      • Булгарин
        23.06.2019 13:32

        Да, забыл сказать, этот аргумент привел Александров, когда отстаивал этот тип реактора. Для военных это имело решающее значение. Это тоже из разговора в сотрудниками Курчатовки.

      • Булгарин
        23.06.2019 14:25

        Вообще в фильме не показана роль академика Александрова, который в принципе и был виновен в том, что произошла та авария. Правда, намеки были. И кстати, сам Александров то и признал свою вину, ушел через полгода в отставку со всех постов. А ведь такая же авария могла произойти в 1975 году под Ленинградом на таком же типе реактора, примерно по такой же схеме. Но выводы не были сделаны. Наоборот, Александров и дальше продавливал этот тип реактора, он ведь и был тем, кто занимался выделением оружейного плутония на том самом предприятии Маяк, который тоже рванул. Кыштымская трагедия как раз там и произошла, а выброс радиации там был выше, чем в Чернобыле. И об этом было бы неплохо фильма снять. Там ведь только радиация выпала не в Европе, а в Челябинске. В этом может и разница, что о ней тоже мало знают.

      • Анонимно
        24.06.2019 08:27

        конечно, все правильно в фильме.
        только в них и есть вся правда)

    • Анонимно
      24.06.2019 10:14

      кадры из сериала потрясают. взять историю пожарного - жил человек, спортсмен, за 2 недели превратился в радиоактивный кисель из сплошной боли и умер в муках. какой подвиг совершили люди. И насколько все это страшно и невообразимо

  • Анонимно
    23.06.2019 22:05

    Как сам всё пережил.

  • Анонимно
    24.06.2019 08:37

    Читаешь как хроники из параллельной Вселенной - какие были спецы, какая самоотверженность. И рядом новости из России настоящей...

  • Анонимно
    24.06.2019 11:16

    Не с этим ли, в том числе, связана выросшая в те годы и продолжающаяся до сих пор высокая смертность в Украине, Беларуси, в Центральном и Северо-Западном федеральных округах России.
    Рим Дашкин

  • Анонимно
    25.06.2019 14:15

    Думаю, может быть одной из причин.
    Рим Дашкин

Оставить комментарий
Анонимно
Все комментарии публикуются только после модерации с задержкой 2-10 минут. Редакция оставляет за собой право отказать в публикации вашего комментария. Правила модерирования
[ x ]

Зарегистрируйтесь на сайте БИЗНЕС Online!

Это даст возможность:

Регистрация

Помогите мне вспомнить пароль