«Смысл жизни я ищу постоянно, но смысла нет как такового. Любая жизнь бессмысленна: ты знаешь конец, и он очевиден. А жизнь полна смысла… Я люблю ее всегда, но с возрастом научился еще и ценить», — говорил Рустем Кутуй. Он рано заявил о себе — стал поэтом, прозаиком и переводчиком, вошел в круг казанских шестидесятников, дружил с Василием Аксеновым и пережил немало литературных испытаний. Его судьба переплелась с судьбами других неординарных авторов — Виля Мустафина и Диаса Валеева. Три разных взгляда на мир, три непростых пути и один общий финал. О человеке, который до конца сохранил в себе способность удивляться жизни и искать любовь во всем сущем, в день его 90-летия со дня рождения вспоминает его друг, драматург Александр Воронин.
Пришедший к Кутую литературный успех многих друзей, конечно, порадовал. Нашлись и завистники — без этого в литературе никак невозможно
Мальчик из Оттепели
Рустем Кутуй ворвался в литературу рано, в 18 лет его стихотворение напечатала газета «Комсомолец Татарии». Годы студенчества времен оттепели, выступления в студклубе КГУ, участие в литобъединении стали временем становления поэта. С окончанием университета он работает редактором Татарского книжного издательства, где выходят его книги — повесть «Мальчишки» (1961) и сборник стихов «Я иду по земле» (1962). В 1963 году в Москве, в крупнейшем издательстве «Советский писатель», вышел в свет томик повестей и рассказов «Дождь будет» (432 стр., тираж 30 тыс. экз.).
Пришедший к Кутую литературный успех многих друзей, конечно, порадовал. Нашлись и завистники — без этого в литературе никак невозможно. Кутуй многим тогда казался этаким баловнем судьбы. Впрочем, магия имени отца-фронтовика Аделя Кутуя больше действовала на маститых, чем на племя младое, бесцеремонное. В лито было принято всех судить по «гамбургскому счету». Многие поэты и прозаики вышли из того литобъединения им. Луговского при Союзе писателей ТАССР — это Роман Солнцев (Ренат Суфеев), Николай Беляев, Нонна Орешина и Булат Галеев (основатель СКБ «Прометей»). На заседания в Дом печати к ним заходили непризнанные пока художники Константин Васильев, участвовавший в светомузыкальных экспериментах «Прометея», и Алексей Аникеёнок, который по вечерам на саксофоне свинговал в ресторане «Казань». Одним словом, во времена оттепели жизнь кипела!
Кутуй сразу выделился на этом ярком пестром фоне. Его стихи были полны формотворчества, модных ритмов и символов. Кумирами молодежи тогда считались молодые московские поэты Евгений Евтушенко, Белла Ахмадулина, Андрей Вознесенский и Роберт Рождественский, позже к ним добавились барды Булат Окуджава, Владимир Высоцкий, Новелла Матвеева и Юрий Визбор. На них равнялись, им подражали. Но мечтали, конечно, петь собственным голосом.
Рустем Кутуй, Николай Беляев, Геннадий Паушкин
Не всем легко это давалось. Кутуй, сын классика татарской литературы, как и многие сверстники, писал свои стихи и прозу на русском, чем вызывал недовольство у писателей старшего поколения, лично знавших его отца. Но они же предложили сыну перевести на русский язык последнюю, незаконченную повесть Аделя Кутуя «Приключения Рустема».
Другим участникам литературного объединения им. Луговского, кто не умел или не хотел писать на родном языке, со временем пришлось сменить либо род занятий, либо место жительства. Скажем, Галеев ушел в науку, защитил кандидатскую, позже докторскую диссертацию, наконец, возглавил академический НИИ! Талантливый поэт Ренат Суфеев уехал в Красноярск, где взял литературный псевдоним Роман Солнцев и прославился на всю страну пьесами и романами. Там он создал успешный журнал «День и Ночь». Многих «литовцев» жизнь побила и побросала. Но не победила.
Эталоном литературного успеха (по умолчанию) у молодых казанских сочинителей считались первые повести их земляка Василия Аксенова. Рустему приятно было вспоминать, что Вася учился в их школе (тремя классами старше), жил в соседнем дворе, правда, дружил с местной шпаной, которая не всегда жаловала «мальчика со скрипкой». Всесоюзная слава Аксенова была стремительна и блистательна — журнал «Юность» тогда издавался тиражом более 2 миллионов экземпляров. Вышедшие в журнале аксеновские повести удачно экранизировали: фильмы «Коллеги» и «Мой младший брат» (по «Звездному билету») вышли на экраны в 1962 году.
Тогда же они познакомились заново, бывшие соседи по улице Комлева (ныне Муштари). Василий Павлович, позже признанный лидером той оттепельной команды ЕВРА (Евтушенко, Вознесенский, Рождественский, Ахмадулина), всегда привечал в Москве однокашника Рустема Кутуя, интересовался казанскими новостями. Само собой, Вася с Рустиком не раз выпивали в знаменитом ресторане Центрального дома литераторов, доступном только для членов Союза писателей СССР. В те годы это многое значило: с кем попало шестидесятники водку не пили! А если что не так — могли и в морду дать по чисто идеологическим, творческим соображениям. Бывший боксер Аксенов с удовольствием это демонстрировал в ЦДЛ, о чем Рустем Адельшевич с не меньшим удовольствием нам, молодым, позже рассказывал.
Много лет Кутуя будет поддерживать писатель-фронтовик Василий Росляков, первым одобривший рукопись книги «Дождь будет» и позже писавший о творчестве казанского писателя: «Теперь, когда рассказов написано много, уже четко определился круг писательских интересов Рустема Кутуя. Он пишет о детях вместе с той сложной, порою драматической средой, в которую волею судьбы помещены все — дети, взрослые, старики. Его подростки — большей частью подростки войны и послевоенных лет. Безотцовщина, неустроенность, семейная нескладица — все это придает рассказам Рустема грустный, порою пронзительно острый оттенок. Однако в рассказах его столько любви, столько добра разлито — и от автора, и от его героя, — что грусть и драматизм в жизни подростков не вызывают уныния, пессимизма, напротив — его рассказы приносят радость от соприкосновения с человеческим добром, с любовью, с незамутненной свежестью восприятия мира».
Очень тепло о прозе Кутуя отзывался известный столичный критик Лев Аннинский. Кстати, они были не только ровесниками (Кутуй на два года младше), оба в войну потеряли отцов. И после долго шли по их следам… Окончив МГУ, Аннинский пришел работать в журнал «Знамя», где они и познакомились — московский и казанский сироты, филфаковцы и литераторы.
Среди московских знакомых Кутуя был также известный детский писатель, главный редактор молодежного журнала «Смена» Альберт Лиханов. Он родился в Кирове, окончил в Свердловске журфак УГУ, и в том же 1962 году, когда Кутуй принес в издательство «Советский писатель» свою книгу «Дождь будет», опубликовал свой первый рассказ «Шагреневая кожа» в знаменитом журнале «Юность». Отец Лиханова — Анатолий Николаевич — ушел добровольцем на фронт в первые дни войны. Мать, Милица Алексеевна, как и Алима Садыковна Кутуева, работала в военном госпитале. Кроме био- и географических сближений, оба тогда — в общем, по ошибке — были причислены к детским писателям, хотя ни Альберт Лиханов, ни Рустем Кутуй никогда не входили в известный круг «детлитовских» авторов (Лев Кассиль, Анатолий Алексин, Генрих Сапгир и пр.). Проза Лиханова жестка, порой жестока, в ней «по-взрослому» рассказывалось о бедах, что выпали на долю «детей войны».
Возглавив популярный всесоюзный журнал, Лиханов писал: «Татарин по рождению, сын классика татарской литературы Аделя Кутуя, Рустем соединил в себе кровь отца с литературным языком Ивана Бунина и Юрия Казакова. Его рассказы и повести — это не рассказы и повести татарского писателя, усвоившего русский язык. Это рассказы и повести русского интеллигента, в жилах которого течет кровь его народа. Мне думается, это нельзя оценить иначе, чем приобретение — как для татарской, так и для русской литературы».
Позже Кутуй издал немало книг для детей, и клише детского писателя накрепко к нему пристало. По аналогии с поддерживавшим его Альбертом Анатольевичем. Лиханов стал членом правлений Союзов писателей СССР и РСФСР, в годы перестройки выступил инициатором создания советского детского фонда им. Ленина, который с развалом Советского Союза преобразовал в международную ассоциацию детских фондов и возглавил наряду с российским детским фондом. С тех пор Альберта Лиханова считали чуть ли не главным детским писателем страны. А тех, кто так или иначе был близок по духу, причисляли к тому же детскому клину (или клану).
Со временем это больше мешало восприятию творчества Кутуя. Все, что создавалось им в 1970-х и 1980-х, уже не находило должного отклика у литературных критиков, которые переключились на «деревенщиков»… К тому же разгром альманаха «Метрополь», редактором которого выступил Аксенов, вскоре лишенный советского гражданства, эхом отразился и на его окружении. Вряд ли Кутуй почувствовал это на себе так, как московские поэты. Но в столичных издательствах его книги стали выходить реже.
Виль Мустафин и Рустем Кутуй
Цена одного стихотворения
Именно тогда о нем стали говорить, дескать, исписался. Мне приходилось об этом слышать не от кого-нибудь, а от двоюродного брата Рустема Адельшевича, известного в стране драматурга Диаса Валеева. Между кузенами долгие годы, до самой смерти, сохранялось взаимное неприятие, они практически не общались, сохраняя связь лишь через друга юности — поэта Виля Мустафина. Поскольку сам я начинал в «Литературной мастерской» Валеева при газете «Комсомолец Татарии», понятно, что о взаимоотношениях двух знаменитых братьев-литераторов узнал от Диаса Назиховича, мать которого была родной сестрой Аделя Кутуя.
В моей домашней библиотеке хранится та самая книга Рустема Кутуя «Дождь будет», вышедшая в столичном издательстве «Советский писатель», с личным автографом автора: «Диаске! Моему брату, которому и в которого я очень верю. И жду такой же книги». В архиве Диаса к тому времени скопилось около 40 отказов из редакций журналов и издательств. Поэтому надпись брата Валеев воспринял как издевательство. В литобъединении им. Луговского его рассказы поругивали… Конечно, кузены тогда предположить не могли, что 10 лет спустя их литературные судьбы кардинально поменяются полюсами.
Общение кузены прекратили в 1980-х, когда имя татарского драматурга Валеева гремело на всю страну, спектакли по его пьесам ставили более 50 театров СССР, а его статьи регулярно печатались в лихановской «Смене», и в редакцию журнала его ввел сам Кутуй. Рустем Адельшевич подарил Диасу очередную свою книгу, на что брат съязвил, мол, опять накатал о голодном военном детстве, намекая на самоповторы… Кутуй обиделся.
Тот архив я держал в руках, когда работал над книгой «Драма диасизма». Валеев знал, что мы с Рустемом Адельшевичем вместе работали в журнале «Казань», что я писал сценарий юбилейного вечера в кремлевском музее Великой Отечественной войны к 70-летию Кутуя. Диас Назихович не скрывал своего отношения к брату как к повзрослевшему ребенку.
В последний период творчества Валеев разрабатывал собственное религиозно-философское учение, которое сам назвал однажды «диасизмом», но впоследствии отказался от этого термина. Истина о Сверхбоге открылась ему в Горной Шории в одно мгновение, в полдень 16 ноября 1962 года, — и 40 лет понадобилось, чтобы изложить их в двухтомнике «Уверенность в Невидимом» (Таткнигоиздат, 2002, т. 1, 560 стр.; т. 2, 576 стр.). Один уже этот факт говорит о том, что вряд ли Валеев слукавил: некое озарение он действительно пережил, и сумел всей своей жизнью воплотить откровение в учение о трех ипостасях человеческого сознания и состояния человечества: «Главная идея, основной императив, обращенный к человеку: стань мега- или богочеловеком! Только поднявшись на уровень богосостояния, ты обретаешь Сверхбога. Основная задача человека (и всей человеческой расы), выйдя из состояния микро-я и пройдя через промежуточную форму макро-я, — прийти к состоянию мега-я. Лишь в этом богосостоянии человек богоподобен и находится „на связи“ со Сверхбогом».
По мысли Валеева, его двоюродный собрат в литературе, Кутуй, до старости так и не вышел из детского возраста, из состояния микро-я. Себя Диас Назихович больше отождествлял с человеком макросознания. Пожалуй, лишь Виль Мустафин, их общий друг юности, в определенном смысле мог бы считаться достигшим совершенного состояния — мега-я. Неслучайно оба брата (разумеется, не сговариваясь) ввели Мустафина героем в свои главные художественные произведения! Так, Валеев вывел Виля под его собственным именем в самом большом и значительном романе «Я», где Мустафин читает свое скандальное стихотворение «За!», за которое его, по сути, отлучили от литературы.
К этой истории непосредственное отношение имеет и Кутуй, который в то время работал на только что созданной Казанской студии телевидения, в редакции художественных программ, и готовил к эфиру первый телемост с молодежью города Горького, посвященный 55-летию Ленинского комсомола.
Напомню, на заре телевидения не было возможности видеозаписи (как нынче в любом смартфоне), черно-белое изображение из телевизионной студии шло сразу в эфир. Вопросы ведущих и ответы выступающих были заранее прописаны в сценарии, одобрены на самом верху — в комитете по телевидению и радиовещанию при кабинете министров ТАССР, в обкоме комсомола и партийных органах. По задумке, телемост должен был связать молодых людей — передовиков производства, студентов, активистов, а также певцов и поэтов. Разумеется, Кутуй выступал со своими стихами, друзей по лито пригласил и Виля не забыл. Поэты заранее представили свои стихи, редакторы отобрали по одному стихотворению. Кстати, Мустафину посоветовали прочесть даже не все стихотворение, а лишь отрывок. В день эфира все пришли на студию загодя, их загримировали и пригласили в павильон «на тракт» (так на языке телевизионщиков называлась генеральная репетиция). Там Виль прочел утвержденный отрывок. Но на самой программе, когда сигнал шел в прямой эфир и остановить трансляцию было нельзя, Мустафин стал читать совсем другое, ни с кем не согласованное стихотворение, якобы написанное недавно как «ответ британским империалистам».
«Вы, что хором неистовым: „За!..“, –
затверженно, заученно, заранее — „За!“, –
обернитесь назад:
за раскатами зала „За!..“ –
расстрелов залпы,
за этим „За!..“ ревом –
дети зареванные
толпами, толпами…
А вы „За!..“ были…
Вы забыли,
как вами –
как булавами,
как в живот ногами –
вами били…
Вы без памяти, –
снова тянете
руки вверх,
как „Руки — вверх!“ –
голосуете…
Голосуйте, –
суйте в петли головы,
суйте…»
В большой телевизионной программе одно выступление «против» утвержденного сценария вряд ли могло испортить «бочку меда». Ведущие сгладили эффект разорвавшейся бомбы, передав слово следующему выступающему. Но, конечно, в итоге всем запомнилось именно это «За!».
Разумеется, разразился скандал. Вскоре последовали оргвыводы. В сатирическом журнале «Чаян» вышел ругательный фельетон по поводу «сочинителя-очернителя». Это был чуть ли не приговор. «Чаян/Скорпион» в советский период по подписке расходился по всей стране огромным тиражом, не то что ныне… Все редакции газет и журналов получили устное указание: этого поэта не печатать никогда. И Виль ушел из литобъединения, объявив друзьям, что больше не станет писать стихов. Будет преподавать математику в КАИ.
Первая публикация стихотворений Мустафина появилась только через 25 лет. По иронии судьбы это был журнал «Панорама», бывший «Блокнот агитатора», издававшийся… Татарским обкомом КПСС! Но, строго говоря, он остался поэтом андерграунда и самиздата.
Кутуй стал профессиональным литератором и таковым прожил ровно 30 лет
В поисках собственного голоса
Кутуй уволился с телевидения по собственному желанию. Нет, его не заставляли, не намекали, он сам понял: работать спокойно ему не дадут. С другой стороны, тогда его приняли в Союз писателей СССР, членство давало право нигде не работать и жить исключительно на литературные заработки (в Советском Союзе тунеядство преследовалось по закону, граждане были обязаны иметь официальное трудоустройство). К тому времени у него практически ежегодно выходили книги, а гонорары в советские годы профессиональным литераторам позволяли только с одного издания жить два-три года благополучно, содержать семью и даже отдыхать на море. К тому же он регулярно публиковал стихи в местных газетах, выступал на встречах с читателями через общество «Знание». Больничные листы по необходимости оплачивали в Союзе писателей ТАССР, трудовой стаж исчисляли с момента первой публикации. Даже на пенсию писатели выходили, как и все советские трудящиеся, т. е. с 1955 года у Кутуя набежало 40 лет трудового стажа.
Одним словом, выстроенная Иосифом Сталиным и Максимом Горьким система Союза советских писателей, созданного в 1934-м, позволяла литераторам жить и работать, как и другим представителям «свободных творческих профессий», прежде всего художникам и композиторам, создавая свои произведения у себя дома или в Домах творчества. Кстати, государству это практически ничего не стоило: копеечные отчисления от издания каждой книги оседали в Литфонде миллионами рублей! Издательства и типографии у нас никогда не были убыточными, а газеты и журналы приносили гигантские доходы.
Кутуй стал профессиональным литератором, и таковым прожил ровно 30 лет. Помимо написания собственных книг, он активно занимался литературными переводами книг татарских писателей на русский язык. Читатели огромного Советского Союза познакомились со стихами Сибгата Хакима, Нури Арсланова, Салиха Баттала, Равиля Файзуллина и других авторов именно в кутуевских переводах. Многие татарские писатели обращались к нему, потому что Рустем Адельшевич от них не требовал, в отличие от московских переводчиков, подстрочника. Порой подстрочник пишется труднее, и автору его тоже приходится заказывать и оплачивать. А Кутуй на бытовом уровне язык знал и переводил напрямую. Иногда слишком вольно, но никогда не халтурно. За стихотворные переводы он брался с большей охотой. Татарские поэты, как и коллеги из союзных и автономных республик, печатались в Москве регулярно, а гонорары там были серьезными. С некоторыми московскими переводчиками Рустем Адельшевич был хорошо знаком. Среди самых известных имен, пожалуй, назовем Арсения Александровича Тарковского — большого поэта, стихи которого долгие годы не публиковались, и он был известен исключительно как переводчик.
Разумеется, Кутуй знал, что сын Тарковского стал известным кинорежиссером… В 1975 году на экраны страны вышел самый личный, исповедальный фильм Андрея Тарковского «Зеркало». Сюжет картины можно свести к простой истории: главный герой (он на экране не появляется, его за кадром озвучил великий Иннокентий Смоктуновский) развелся с женой и пытается наладить отношения с сыном Игнатом, попутно вспоминая свое военное детство. Его родители расстались, отец — известный поэт Арсений Тарковский — ушел из семьи в 1937-м, когда сыну не было пяти лет…
Поколения одной семьи отражаются словно в зеркале времени, героя в детстве играет мальчик, который исполнит роль Игната, а в роли матери (в сценах из прошлого) и бывшей жены (в эпизодах в настоящем времени) снялась Маргарита Терехова. Дважды в кадре появляется и сама мать Андрея Арсеньевича — Мария Ивановна Вишнякова, выпускница Литературного института, как и ее муж, а Арсений Тарковский в фильме читает стихи и озвучивает отца (его играет Олег Янковский).
Разумеется, картина «Зеркало» не умещается только в рамки внешней сюжетной канвы, в ней отражается поэтический образ того времени. Можно сказать, Тарковский — впервые в советском кино — снял фильм по законам поэтического творчества, в форме лирического высказывания. Этот принцип полностью можно отнести к прозе Кутуя.
В конце 1970-х у нас приветствовались производственные произведения, соответствующие масштабам «развитого социализма». Позже придумают глупости об «эпохе застоя», но факты — вещь самая упрямая на свете: жившие в то время знают, что те годы были наивысшей точкой развития нашего Отечества — в науке и промышленности, в образовании и здравоохранении, в культуре и искусстве. Наверное, поэтому СССР и разрушили? Да, конечно, не все было так однозначно. Исторические оценки вообще не окрашивают только в белый или черный цвета. В нашем обществе происходили серьезные глубинные перемены, и это нашло отражение в таких кутуевских повестях, как «Годовые кольца», «Одна осень», «Свои люди», «Яблоко пополам», они стали новым этапом в творчестве писателя. Но, к сожалению, не нашли достойного отражения в литературной критике тех лет. Сработало привычное клише: для критиков Кутуй оставался детским писателем, воспевшим военное прошлое.
По сути, Кутуй пишет о простых и понятных вещах, самых главных для каждого человека: семья, дом, корни. Именно в этом он видит трагедию нашего времени — постепенный и необратимый распад института семьи. В повести «Свои люди» Шамиль влюбился в рыжеволосую Анну, а супруга Марина ревнует… В повести «Яблоко пополам», наоборот, жена Миляуша завела роман на стороне, Чинг об измене узнал случайно и ушел из дома. Неважно, по какой причине люди, любившие когда-то друг друга, решили вдруг развестись. Главная беда — сделать это стало так просто, что к 1990-м уже каждый второй брак в России распадался. А к 2020-м уже и 80% разводов не кажутся пределом… Когда-то мать-одиночка в обществе была почти изгоем, сейчас многие молодые мамы гордятся своим независимым положением, даже находят в нем множество плюсов.
Кутуй не переносил реальные факты автобиографии в свои повести буквально. Вряд ли будет верно отождествлять жизнь автора с главными их героями. С другой стороны, Шамиля и Чинга я вполне представляю себе «лирическими героями», без всякой натяжки. И не только потому что оба персонажа по жизни и профессии художники. В «Своих людях» Кутуй намеком дал нам пример сложных отношений со своим сыном Аделем, когда тот подрос. Молчаливый Никита, сын художника Шамиля, уже не так откровенен с отцом, как в раннем детстве. Он может что-то делать наперекор старшим, иногда дерзить. «Никита не пошел в меня, — с сожалением констатирует Шамиль. — Ему снится другое. Я не знаю, что ему снится».
«Яблоко пополам» — самое крупное произведение Кутуя, повесть можно рассматривать как своего рода подведение итогов, хотя Рустем Адельшевич тогда вряд ли знал, что она станет последним его сочинением в прозе (поэтического творчества Кутуя мы намеренно не касаемся, оставляя сие бескрайнее поле другим пахарям). Композицию повести усложняют вставные главы из дневника Чинга, в тексте выделенные (в разных изданиях) либо курсивом, либо отбивкой. В них повествование ведется от первого лица. Главный герой Кутуя, как Печорин в «Герое нашего времени», открывается читателю с разных сторон, под разными углами зрения. И по характеру Чинг разносторонен: он и художник, и переводчик, и поэт, и прозаик. Его даже в министерство культуры вызывают на проработку, мол, определись наконец с направлением, займись чем-то одним, определенным…
Коротко сюжет «Яблока» можно свести к простой формуле: герой разводится, пытается свыкнуться с навалившимся одиночеством (в этом ему помогла собака), потом в его жизнь входит другая женщина и постепенно занимает пространство души. Конечно, любовный роман не обошелся без драматических извивов, но в итоге все у Чинга и Полины наладилось. Целое лето влюбленные провели в деревне за Волгой. Собака Джерри полюбила Полину. Но потом наступила осень, Чинг зашел в издательство за гонораром, там его выследила бывшая Миляуша… В общем, Чинг снова запил. Проснулся наутро… Полина ушла. Он поменял квартиру, не сообщив ей адреса. Переживал. А она все равно его нашла. Казалось бы, хеппи-энд… Нет, у Кутуя так хорошо никогда не бывает! В финале повести, как только Чинг женился на Полине, умерла Джерри. Она уходила долго и мучительно, для главного героя это стало страшным горем, в итоге которое все же помогло изжить все прежнее. Завершается повесть длинным стихотворением, посвященным собаке.
У Кутуя, когда он разводился, тоже была собака Джуля — ирландский сеттер. Он тоже жил в однокомнатной запущенной квартире на улице Производственной. А позже появилась другая Светлана, озарившая жизнь новым светом. Поэтому в шутку Рустем Адельшевич семейные передряги называл «светопредставлением». Разумеется, в повести портрет Полины списан не с реальной Светланы Хозиной, как и Чинг не является автопортретом. Тем не менее без автобиографического следа Кутуй не мыслил сочинительства, личная жизнь всегда являлась осью его творчества. Отметим и такую композиционную особенность: в повести проходит множество лиц, но практически все появляются лишь однажды, даже сын со своей беременной женой. Исключением стали бывшая жена Миляуша и будущая — Полина. Это основная тема.
Вот и лучшего друга, Виля Мустафина, Кутуй вывел в повести лишь однажды, к тому же под странным именем Мурафа. Он приходит с утра к другу Чингу, главному герою повести, которому сегодня предстоит разводиться, и просит прочитать — уже в который раз! — последнее письмо отца с фронта… Сцена нарочито-плакатная, но письмо все искупает. Мурафа-Мустафин пытается поддержать друга. В сложный момент жизни он не говорит умных пошлостей, понимая, что никакие слова не помогут. Просто напоминает Чингу о погибшем на войне отце… Заодно Мурафа просит Чинга (которому сегодня идти в суд) составить ему компанию, надо сходить в институт, чтобы вступиться за хорошего парня, на которого завистник пишет доносы. И ведет Чинга, чтобы поговорить с начальником. Заодно отвлечься от мыслей о суде.
Кутуй точно подметил главную черту характера Мустафина: в самом деле, Виль в советские времена не боялся заходить в самые высокие кабинеты, если надо было попросить за друга, приятеля, а иногда за малознакомого человека. Он бросал личные дела, не задумываясь, мчался помогать другим, особенно когда помочь больше некому. Скажем, случилась у Кутуя забота посетить районное отделение пенсионного фонда, чтобы заполнить какие-то бумаги, но тот ничего в этом не понимал. Звонит Вилю. Мустафин назавтра с утра у его дверей: заказал такси, усаживает старого друга с супругой на заднее сиденье, везет их в присутственное место. Оставив больного товарища в машине, сам бежал по кабинетам. Если требовали личную подпись Кутуева Р.А., Виль выбегал на улицу, указывал пальцем, где поставить закорючку рядом с галочкой. Уладив все формальности, Мустафин вез домой Рустема Адельшевича, совершенно измученного хлопотами.
Что поделаешь, Кутуй любил, когда ему оказывают мелкие услуги, помогают в житейских вопросах. В сложных ситуациях он сказывался больным, беспомощным, плохо понимающим, чего от него требуют. На мой взгляд, в этом сквозила не столько детская непосредственность (дети любят хитрить и притворяться), сколько именно кутуевская непрактичность, неприспособленность к миру взрослых. Забегая вперед, скажу: Рустем Адельшевич совершенно по-детски обиделся на Мустафина, когда Виль позвонил Кутую в последний раз, чтобы попрощаться… Как он мог уйти раньше меня!
Три судьбы, три прощания
В последний раз я виделся с Рустемом Адельшевичем в Лаишево 14 июля 2009 года. Ему там вручали литературную премию им. Державина. Так совпало по времени, что неделей раньше ушел из жизни Аксенов. За год до того, в последний приезд в Казань, на празднование своего 75-летия, Василий Павлович просил организаторов «Аксенов-феста», чтобы устроили встречу с выпускниками той самой знаменитой 19-й школы, которую он окончил. Кутуя на той встрече не было, но Мустафин ходил, а затем рассказывал другу, как все прошло. Городские власти к круглой дате преподнесли Аксенову шикарный подарок: мэрия обещала восстановить и подарить писателю-земляку дом на улице Карла Маркса, где Вася жил в войну у родственников. Акси-Вакси от такой милости, конечно, не отказался. Но сразу заявил: в том доме будут музей, джаз-клуб и маленькая гостиница. Увы, открыть отель и кафе он не успел — 15 января 2008 года Аксенов вышел из дома (в Москве), сел в машину и поехал по делам. На перекрестке потерял сознание и протаранил стоящий впереди автомобиль (серьезного ущерба, впрочем, не причинил). Акси-Вакси ушел красиво, в стиле своей разбитной, битово-джазовой прозы. Его лечили в Склифе, оперировали в НИИ им. Бурденко. Но он так и не вышел из комы.
Кутуй на развалинах своего дома
Два месяца спустя не стало Виля Салаховича Мустафина. На панихиде в музее Горького я был рядом с Валеевым. Тот очень спокойно приглядывался, будто оценивал, как это происходило бы на его похоронах. Выступил коротко, на Арское кладбище не поехал, хотя это рядом с его домом. Диас Назихович задолго до смерти составил завещание. Привез к нам в редакцию, попросив, чтобы «Последнее слово» хранили в сейфе у главного редактора и вскрыли сразу после его внезапного ухода. Он был убежден, что конец придет мгновенно. Так, собственно, и произошло. Панихида тоже проходила в фойе музея Горького. Затем гроб увезли в Москву на кремацию. Прах развеяли над Казанкой и тем местом, которое указал Валеев. Урну с остатками пепла по желанию семьи захоронили в могиле его родителей, совершив тенгрианский обряд.
Единственное, чего не учел Валеев, что брат его опередит. Кутуй, по свидетельству жены, Светланы Георгиевны, известие о смерти друга Виля пережить не смог. Последний телефонный разговор с Мустафиным буквально подкосил Рустема Адельшевича. Он и до того не выходил практически из дома, а тут умудрился у себя в кабинете на ровном месте упасть и сломать шейку бедра. В его возрасте это неизлечимо… Последние дни поэта были ужасно тяжелы.
Кутуя не стало 7 января 2010 года, в последний путь его провожали, как он просил, из того же фойе музея Горького, куда они ходили в литобъединение (после закрытия лито в Доме печати), где сам он тоже вел занятия лито, а позже и Мустафин. Оттуда три с половиной месяца тому провожали Виля. Точнее, раба Божия Владимира, как значилось на могильном кресте Мустафина.
Похоронили Кутуя рядом с другом, на том же участке Арского кладбища, как он просил. Только без особых ритуалов. Тут мы подходим к очень тонкому вопросу, который не можем обойти. Мустафин, Кутуй и Валеев (расставим всех троих не по «ранжиру», а по возрасту… и дате ухода), три крупных татарских писателя последней трети прошедшего века, писали на русском языке, хотя родной язык на бытовом уровне знали. Все трое не причисляли себя к мусульманам, в отличие от предков. Все трое окончили Казанский университет в те годы, когда у нас в стране господствовала политика атеизма и интернационализма.
Виль Салахович не раз, смеясь, вспоминал, что в их кругу как-то так само складывалось, что татары брали в жены русских девушек, а русские друзья все женились на татарках. Не нарочно, конечно, но так получалось, как будто специально. Кутуй женился трижды, и все три избранницы были Светланами!
Исключением стал один Диас, но он всегда шел своим путем. Валеев называл себя провозвестником пятой мировой религии. Считал, что на смену «региональным верованиям», какими являются христианство, ислам, иудаизм и буддизм, идет новое учение о Сверхбоге, которое позволит видеть все исторические эпохи разом, жить интересами всех людей на планете, ощущать сосуществование в космических масштабах.
Во всех мировых религиях существует непреложная истина: по вере твоей воздастся. Мустафин в юности тоже был атеистом, но подошел к исканиям Бога с чисто математической строгостью. Долгие годы изучал мировые религии, насколько были доступны источники. И среди всех учений осознанно выбрал христианство. Проштудировав сочинения великих христианских мыслителей, он убедился, что святой Иоанн Златоуст, например, на тысячах страниц толкований Нового Завета ничего определенного не сказал по поводу известных слов Христа: «Будьте во мне, как я в вас». Виль был убежден — этот призыв Иисуса следует понимать не как поэтическую метафору, а совершенно буквально, как математическую формулу. Как призыв к действию.
Могу свидетельствовать (и далеко не я один), что Мустафин на практике освоил эту фантастическую методику: «Представьте, если „вы во мне, а я в вас“, то нам вообще противопоказано не только уничтожать, но даже бороться друг с другом — ведь мы ЕДИНЫ. А если рассуждать чуть шире, то одновременно мы сразу „оказываемся“ в Боге, а Бог — в нас».
Мустафинские друзья и знакомые отмечали феноменальную его способность находить с любым человеком общий язык. Он легко проникался мыслями и чувствами собеседника, создавалось впечатление, будто в лице Виля ты нашел единомышленника. Умение «любить ближнего как самого себя» Мустафин демонстрировал неоднократно на деле. Например, все знали, что самым дорогим в его жизни была домашняя библиотека, но мог подарить гостю любой раритет из своей коллекции, если тот вдруг заинтересуется данным изданием. Виль Салахович смеялся, мол, ничего не может с собой поделать, и раздавал редкие книги знакомым, а порой и малознакомым людям. Зная эту «странность» Мустафина, я ни разу не подошел к книжным полкам в его кабинете. Но храню на полке подаренный им первый томик его стихов «Живу впервые», который автор издал с друзьями тиражом в три экземпляра!
Мустафин действительно любил людей (хотя презирал толпу). И радовался встрече с каждым, кого знал, — не в нашем обывательском представлении, а в смысле «вы во мне, а я в вас». Тяжко болея, не пытаясь обманывать ни себя, ни других относительно скорой кончины, Мустафин вел себя как христианин, верующий, что смерть — это не конец, а начало нового пути. И встретил последний день в ясном сознании, в кругу жены и сына, в безмолвной многочасовой молитве.
Кутуй не был религиозен, его взгляды больше были языческими. «Христос проповедовал любовь, самое сильное, что может быть, — говорил он в последнем интервью журналу „Казань“. — Можно любить не только женщину — вообще отношение к жизни именно как предмету любви, например, к деревьям, цветам, облакам, к тому, что находится между ними, всегда было присуще человеку. Он об этом не задумывался, а занимался своими делами: готовил еду, обустраивал жилище, занимался, скажем, деторождением… а, в сущности, сохранял в себе любовь — к теплу, пещере и так далее. А сейчас? Именно этот промежуток зачем-то хотят травмировать всякими нанотехнологиями. По-моему, одна любовь держит весь мир…» Такая вот нехитрая мифология от Кутуя.
По свидетельству его супруги Светланы Григорьевны, он не был ни мусульманином, ни христианином, но считал себя верующим человеком. Рустем Адельшевич верил во Всевышнего, в Отца. Он говорил: «У меня с Ним свои отношения».
В отличие от двоюродного брата Диаса, который скончался в один миг, без единого вскрика боли, просто заснул, а также от друга Виля, что встречал смерть достойно, без физических страданий, со всеми простившись и доделав все дела, словно превратив свою смерть в прощальную поэму, Рустем умирал долго и тяжело.
Возможно, слабым утешением Кутую служила сказка, которую в середине лета он рассказал молодой журналистке: «Я называю луну небесной княжной. Когда она появляется у меня на балконе, я определяю, какой будет погода. В сказке моей жизни так: она прилетит за мной, прежде чем мне исчезнуть с лица земли, скажет: „Пойдем прокатимся, я тебе космос покажу“. И вся она воздушная, пушистая, теплая, по ощущениям вполне земная. А после путешествия состоится небесный совет во главе с Богом, который, как и моя небесная княжна, лика не имеет — это же духовная жизнь человека. На совете мы решаем, возвратить меня на землю, где я промаялся вполне достаточно, но уже в другом виде, или нет…»
Как видим, Кутуй до конца остался поэтом, в жизни и творчестве верным экзюперианской теме («Все мы родом из детства», — истина из «Маленького принца»). Для Рустема она всегда была связана с отцом, отечеством, ответственностью поэта: «Отец потерялся за стеной времени, давно, навсегда. Лишь моя дума, мое воображение способны воскресить его. Я виноват перед тобой, отец, прости, что пью доброе вино жизни в одиночку… Чувство родины, корня, отца-матери, порога не затухает, как сегодня пытаются нам внушить безродные вещатели, а, наоборот, усиливается, наливается по осени соком, крепнет. Это несомненно, это естественно, как ток крови. Только слепой не увидит этого, замкнувший уши не услышит. Пожалуй, главное знамение конца века и тысячелетия как раз не отвращение, а возвращение к истоку, к беспрекословной истине — родине».
В последнюю осень привычным настроением для Рустема Адельшевича было то, что он описал в одном пейзаже: «Есть у Игоря Вулоха, художника когда-то казанского, картина предзимнего поля, обносимого поземкой. Картина моего настроения, если не сказать больше — среднестатистического состояния. Тоскливость сжавшейся равнины, дрожащие былинки и жесткий, широко дышащий ветер говорят об одиночестве и бесприютности пронзительного пространства. Картина эта часто возникает передо мной. А во сне и того примечательней: в таком поле я встретился с отцом, он в шинели, я в демисезоне, почему-то оба нараспашку. Обогрели друг друга, сомкнувшись. Я отчетливо видел двух мужчин одинакового роста среди поля. И так это было жутко реально, что я, проснувшись, долго не мог избавиться от холода. Лежал, взбудораженный сиюминутностью свидания. Что-то произошло: ко мне вернулся горький запах, далекий, уже совсем забывшийся, утренне-табачный, горьковатый запах отца в теплыни и благодати детского утра жизни, когда я слился с отцом до малой косточки. Только теперь было холодно и одиноко среди белого, белого — пустынного».
Поэзия Мустафина, проза Кутуя и драматургия Валеева, по моему убеждению, со временем будут признаны шедеврами татарской литературы ХХ века. В жизни их многое связывало. Если не дружба, то родство, если не взгляды на литературу, то хотя бы общая точка старта. Вот и к финишу, как ни печально, все трое подошли одновременно… И ушли в течение года.
Кутуй до конца остался поэтом, в жизни и творчестве верным экзюперианской теме
* * *
А будет ли мораль, спросит иной читатель? В назидание детям принято приводить в пример истинного героя, показывая несмышленышам, что называется, «делать жизнь с кого» (из поэмы Владимира Маяковского, о Феликсе Дзержинском). Не только жизнь — даже уход из жизни, я уверен, может многому нас научить.
Да, кого-то в свое время раздражало, что три героя моих повестей считали себя татарскими писателями, хотя писали по-русски (родным языком они владели на бытовом разговорном уровне, но этого недостаточно для творчества). В том не их вина, скорее общая беда послевоенного поколения, когда в Казани закрывали татарские школы. Родной язык знали разве что в деревнях.
Что касается литературы, понятно, она связана с языком. Но не слова, не буковки определяют сущность словесности. Искусство вообще имеет дело не с голосом или глиной, не с натянутыми струнами или ненавязчивыми рифмами. Истинное искусство рождается и живет только в художественных образах. В свою очередь, к художественному образу не подберешь единицы измерения. Образы, только образы, бесплотные и непостижимые, остаются в вечности!
И там, я верю, они снова встретились: Виль, Рустем, Диас. Они были молоды и талантливы, многое успели на этом свете, но в другой стране, в ином тысячелетии. Их невосполнимость в литературной жизни Казани — и вместе с тем невидимое присутствие — не я один ощущаю до сих пор. Как знать, возможно, мы еще позавидуем им, так вовремя ушедшим из этого безумного мира.
Александр Воронин, драматург, заместитель главного редактора литературного журнала «Аргамак. Татарстан», преподаватель Казанского театрального училища, председатель казанской городской организации татарстанского отделения союза российских писателей.
Мнение авторов блогов необязательно отражает точку зрения редакции
Фото предоставлены Александром Ворониным
Комментарии 6
Редакция оставляет за собой право отказать в публикации вашего комментария.
Правила модерирования.