Общество 
28.08.2019

Рокер в футбольной медицине: главный врач «Рубина» играет в культовой казанской группе

Отчего нынешнее поколение футболистов менее выносливое и почему большинство операций скоро будут проводить в России, а не в Германии

На старте сезона «Рубин» неожиданно стал ассоциироваться с роком — уже давно не самым популярным музыкальным жанром. Например, после гостевой победы над «Динамо» Роман Шаронов сравнил игру команды с концертом Metallica. Но, оказывается, в клубе не только Шаронов обожает рок: главный врач команды Георгий Лаврухин — гитарист. В 90-х он играл в группе «Холи» и поучаствовал в записи ее последнего альбома. 

Георгий Лаврухин: «Понятное дело, что мы могли сыграть практически любую композицию. Но мы держали свою марку» Георгий Лаврухин: «Понятное дело, что мы могли сыграть практически любую композицию. Но мы держали свою марку» Фото: rubin-kazan.ru

РОКЕР В МЕДИЦИНЕ

Энциклопедия «Кто есть кто в советском роке» объясняет популярность «Холи» не только музыкой, но и тем, что она «старалась быть элементом рок-культуры со всеми выходящими из этого понятия символами, имиджем, созданием особой атмосферы своих сейшенов». Известности группе придавал выпуск самиздатовского журнала о рок-культуре. Жанрово и музыкально группа «Холи» тяготела к классическому легкому и мелодичному рок-н-роллу. До записи первых альбомов коллектив исполнял каверы The Beatles.

Но для Лаврухина, который носил в группе прозвище Ич, музыка всегда была лишь хобби — даже в период активной концертной деятельности. Сейчас Игорь с группой выступает очень редко — максимум раз в год, поэтому даже в клубе не так много людей знают об увлечении своего врача.

«ЛИДЕРЫ ГРУППИРОВОК ПРИГЛАШАЛИ ИГРАТЬ НА МЕРОПРИЯТИЯ, ПЬЯНКИ»

— Георгий, как много времени вы сейчас уделяете своему хобби?

— В последнее время мало. Есть желание, но нет возможностей в связи с занятостью в команде. Последнее наше совместное выступление с группой «Холи» было летом прошлого года. А так мы просто списываемся, созваниваемся. Существует же еще проект — «Макс и Ко» Максима Журавлева (основатель «Холи» — прим. ред.). Но чаще концерты у них бывают по выходным дням, когда мы заняты на играх, сборах, тренировках. А так, дома, для себя, я музицирую. У меня два инструмента есть. Могу раз в две недели сесть и что-нибудь побренчать для себя.

— Вы ведь и сами раньше играли в «Макс и Ко». 

— Да, это было после периода «Холи». 1995 год. Мы разошлись на две группы. Были «Крокодилли» Артура Мустафина и Шуры Давыдова. А с Максом мы сделали «Макс и Ко». Но я недолго там играл, года полтора. Мы даже подготовили материал на альбом, но его записывали уже без меня. 

В 2013 году впервые после распада «Холи» мы в «Джокере» собрались и сыграли полуторачасовой концерт. Было просто нечто. 20 лет практически не играли. Собрались буквально за две недели и провели всего пару репетиций, но получилось здорово. Потом стали почаще проект поддерживать. Раз в полгода-год такие мероприятия проходят.

— Все знают свердловские, ленинградские рок-клубы. Какой была казанская рок-тусовка в 80-х? 

— С Шурой мы сначала в одной группе играли — «ДВС», «Двигатель внутреннего сгорания». Но были разные расшифровки. Существовало что-то вроде арт-рока, джаз-рока. В группе на клавишах, на гитаре играли профессиональные музыканты из консерватории. Музыка достаточно интересная была. Просуществовали мы года два. Профессионалам это малоинтересным показалось. Года полтора-два у меня не было коллектива. «Холи» пригласили меня, потому что их гитарист уехал жить в Канаду. Естественно, мы до этого общались плотно — тусовки, концерты и так далее. Другие варианты они даже не рассматривали. Тем более я все их песни знал.

Когда у нас образовалась «ДВС», то и рок-клуб шумел — «Записки мертвого человека», те же «Холи» уже были. Много групп. Один из первых концертов мы давали на рок-фестивале в ДК строителей в Советском районе. Нас тепло, хорошо приняли: несколько раз программу отыгрывали. Хотя в сам рок-клуб мы не входили, но со всеми музыкантами поддерживали общение. 

— Что давало вхождение в рок-клуб? 

— Группы, которые входили в рок-клуб, ездили на фестивали. Да и общение. В те времена все было на полуподпольном уровне, не особо это приветствовалось, но уже к концу 80-х стало более открыто. В Казани начали проводить рок-фестивали. Интересные времена были. 


— Какие проблемы могли испытывать рокеры в те времена?
 

— В середине 80-х могли. Ребята рассказывали — Макс и Артур. Артура пытались отчислить из института, узнав, что он занимался рок-музыкой. Вроде все обошлось, сгладилось. Но когда я уже стал заниматься рок-музыкой, то такого не случалось. В начале 90-х, когда все открыто стало, ездили на гастроли и в Питер, и в Москву.

— В Казани рокеров не могли избить? 

— Нет, такого у нас не было. Как-то все миновало. Нас даже несколько раз лидеры группировок приглашали на какие-то мероприятия, пьянки. Скажем так, мы дружили.

— Серьезно? 

— Мы были тогда популярной в Казани группой. Через нашего директора на нас выходили определенные лица. При этом они прекрасно знали, что мы играем рок-н-ролл, не попсу. Тем не менее приглашали. Все были довольны, плясали, зажигали.

— Не было случаев, когда подходил условный авторитет и просил сыграть что-нибудь «для души»? 

— Нет. У нас было условие (это сразу обговаривалось), что мы играем только свои вещи. Не было никаких претензий. Понятное дело, что мы могли сыграть практически любую композицию, но держали свою марку.

«В ОДИН МОМЕНТ МОГ ПОЛНОСТЬЮ ПЕРЕЙТИ НА МУЗЫКАЛЬНУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ» 

— Большинство участников «Холи», в том числе и вы, параллельно были врачами. Как так вышло? 

— Артур Мустафин работает в Питере в МЧС. Саша Давыдов — психиатр-нарколог. Ну и я вот в спортивной медицине. Нас из «Холи» три врача. Мы вместе учились в институте на одном курсе.

— Вы всегда понимали, что музыка — это хобби? 

— Я это прекрасно понимал. Хотя был один момент с «Холи». У нас проходили часто гастроли, и приходилось с работой договариваться, чтобы как-то все совмещать. В один момент я мог полностью перейти на музыкальную деятельность. Но это был просто порыв. Все в глубине души понимали, что основная профессия есть основная профессия. 

— Какими были гастроли? 

— Это классные времена — пик «Холи», когда мы были популярны не только в Казани, Татарстане. Нас знали и в Поволжье — Тольятти, Самаре. В Москве мы очень сдружились с группой «Мистер Твистер». Они нас несколько раз приглашали на разогревы. Гастроли на одном дыхании проходили. Мы тогда молодые были, по 25–26 лет. Популярность определенная была.

— Гастроли рокеров ассоциируются с разгульной жизнью. Много было алкоголя? 

— Все было умеренно. Ничего сверхъестественного. 

— Помимо концертной деятельности, вы участвовали в записи альбомов? 

— Я полностью участвовал в записи последнего альбома «Холи» — «Трагедии Агаты N-ской». В основном музыку и тексты писали Максим и Артур, а аранжировку мы делали вместе. Все это слушалось, что-то убиралось, что-то прибавлялось — каждый привносил что-то свое. 

— В те времена в Казани сложно было записывать альбом? 

— Мы очень хорошо дружили с «Записками мертвого человека», а у них была по тем временам одна из лучших студий в Казани. Мы арендную плату какую-то символическую платили. У нас еще и очень хорошие инструменты были. С этим нам помогал наш директор Айрат Ханнанов, он занимался музыкальным оборудованием, являлся официальным дилером какой-то московской фирмы. Часть доходов он просто безвозмездно тратил на нас. На эти же деньги мы ездили и на гастроли.

— Вы всегда играли только на гитаре? 

— Я закончил пять классов музыкальной школы по фортепиано. В первой группе я играл на басу. В «Холи» уже да, только на гитаре. 

— Насколько сложно было достать инструменты в советских 80-х? 

— Так получилось, что у меня не было ни одной советской электрогитары. Допустим, в той же школе, где мы начинали музицировать, были чешские инструменты. А с «ДВС» мы случайно попали в ДК Менжинского — там тоже чехословацкие инструменты, хорошая ударная установка. В то время свой хороший инструмент мало кто себе мог позволить.

«ПОПСА ЗАДАВЛИВАЕТ РОК»

— Критика русского рока часто основывается на его практически полном заимствовании у Запада. В чем была самобытность тех же «Холи»? 

— Да, скорее всего, это так. Все пришло с Запада — Европа, Америка.

Но все равно у нашего рока есть специфика. У нас была гармония текстов и музыки. Не существовало преобладания музыки. Ребята достаточно неплохие тексты писали. Да и вообще, наверное, в русском роке к словам серьезное отношение, потому что в западном роке больше музыкальной части. Взять того же БГ, «Чайф», «Наутилус». Там серьезные тексты.

— У вас есть ответ, куда сейчас движется российская музыка в целом, рок в частности? 

— Сейчас все эти современные направления — рэп, попса эстрадная... Какое-то обеднение идет. Раньше больше было групп, фестивалей всевозможных, где тот пласт музыкальный формировался. Может быть, больше появилось профессиональных музыкантов в плане инструментала — уровень вырос значительно. Но их почему-то не видно, где-то они в прослойке находятся. Задавливает вся эта попса.

— Что значит для вас рок? 

— Это сборное понятие: и музыкальный стиль, направление, и образ жизни определенный. В роке ведь много направлений — рок-н-ролл, хард-рок и так далее. Это и образ мышления. Хотя я не могу себя причислить к таким роковым понятиям, но попсу практически не слушаю. Отношу себя к поколению музыки 80-х, 90-х. Сейчас тоже же много всевозможных хард-, хеви-групп современных. Но слишком шаблонный рок идет. Просто неинтересно слушать. Классика больше по душе: Queen, Pink Floyd, Led Zeppelin, та же Metallica Шаронова. 

«Я знаю, какие группы он [Шаронов] любит, что слушает. Мы с ним обменивались файлами музыкальными. Я знал, что он увлекается тяжёлой музыкой, и это мне тоже близко» «Я знаю, какие группы он [Шаронов] любит, что слушает. Мы с ним обменивались файлами музыкальными. Знал, что он увлекается тяжелой музыкой, и это мне тоже близко» Фото: rubin-kazan.ru

«В «РУБИНЕ» ПРАКТИЧЕСКИ НИКТО НЕ СЛУШАЕТ РОК»

— Вы часто разговариваете о роке с Шароновым? 

— Да, общались. Я знаю, какие группы он любит, что слушает. Мы с ним обменивались файлами музыкальными. Я знал, что он увлекается тяжелой музыкой, и это мне тоже близко. Вообще разнообразное творчество люблю, в частности тяжелую музыку, фьюжн, джаз-рок. У меня много любимых направлений. Бывает, что я две-три вещи могу слушать пару недель, когда на работу еду, обратно, но больше меня в сторону рок-н-ролла тянет.

— Шаронов действительно так увлечен рок-музыкой?

— Думаю, на данный момент он все-таки больше увлечен футболом, своей тренерской работой. Конечно, все равно слушает музыку, если есть на это время. А раньше, когда Роман молодежку еще тренировал и я заходил по каким-то делам в его кабинет, параллельно он слушал музыку.

— Много людей в клубе знают о вашем хобби?

— Кто-то знает (не все, конечно), кому близок рок-н-ролл. Переводчик Артур тоже увлекается музыкой, и он в курсе, что я иногда поигрываю в группе. Из персонала, может, кто-то знает, но внимания особого не заостряет на этом.

— В команде есть игроки, разделяющие ваши вкусы?

— В клубе все ребята молодые, они вот слушают современную музыку — рэп, транс. Думаю, что практически никто не увлекается роком, тем более старым. Молодая команда живет в ногу со временем.

«ПРИХОД В СПОРТИВНУЮ МЕДИЦИНУ — ЗАКОНОМЕРНАЯ СЛУЧАЙНОСТЬ»

— Другой врач «Рубина» Денис Солодков — из династии врачей. Ваша дочь сейчас тоже учится на медицинском. Почему врачи — это часто династии? 

— Моя жена — тоже врач, она психиатр. Видимо, присутствие медицины в домашней атмосфере как-то на ребенка подействовало. Хотя мы не настаивали, чтобы она шла в медицинский. Немножко подталкивали, но это ее самостоятельное решение. А мои мама и папа к медицине не имеют отношения — педагог и инженер. Бабушка с дедушкой по отцовской линии тоже были врачами. Там тоже шли разговоры — я все это слушал и класса с седьмого-восьмого знал, что пойду в медицину.

— Где вы работали до «Рубина»? 

— В «Рубин» я пришел в 2001 году, когда клуб существовал на старой базе. Первая лига еще была. В сентябре этого года будет 18 лет. Тогда как раз сформировали «Рубин-2». Еще играли в третьей лиге. У меня опыта работы в большом спорте не было, а в «Рубин-2» нужен был врач. Они планировали во вторую лигу выходить. Меня направили туда. C 2002 по 2006 годы я работал врачом в «Рубине-2». Мы вышли во вторую лигу, и потом меня забрали в основу. А вообще, у меня специальность, я заканчивал ординатуру по неврологии, отработал невропатологом где-то пять лет в РКБ. Когда возник вариант, мне захотелось попробовать себя в спортивной медицине. 

— Как врачи приходят в спортивную медицину? 

— Наверное, это закономерная случайность. Я и в детстве, и в студенческие годы спортом занимался. Не был фанатом, но всегда поддерживал спортивную форму. А на тот момент, к началу 2000 года, специальности «спортивная медицина» не было. В основном в спортивных командах работали врачи-травматологи. Неврология тоже давала возможность попробовать себя. Была вакансия, меня взяли с перспективой, чтобы я работал именно во второй команде. С осени до зимы проработал с основной, тогда как раз пришел Курбан Бекиевич Бердыев. Они уехали на сборы, а я остался в Казани. С весны перешел в «Рубин-2». 

Но этот опыт… Там же один работаешь. Опыта я поднабрался очень прилично. В том, что связано со спортивной травмой, ее спецификой, диагностикой, лечением. Фундамент я для себя заложил именно в «Рубине-2», а с основой уже дальше развивался.

— Кто сейчас считается главным врачом «Рубина»? Как у вас распределяются обязанности? 

— Главным врачом в заявке считаюсь я. Денис отвечает больше за команду, потому что у меня, помимо лечения команды, есть еще ряд административных нагрузок — договоры и так далее. Все, что связано с писаниной, я взял полностью на себя. Тоже занимаюсь командой, но и всем остальным — это медобеспечение, фармобеспечение, консультации, заключение договоров с клиниками. Плюс, если нужно, какие-то консультации в академии. 

«ЕЩЕ 10 ЛЕТ НАЗАД БРАЛИ ИГРОКА — КОТ В МЕШКЕ БЫЛ» 

— Что входит в первичные обязанности спортивного врача? Вы ведь непосредственно не лечите травмированного игрока?

— После травмы — это оказание первой помощи: что можем — делаем. Затем отправляем на обследование — МРТ, ультразвуковое, рентген. Сейчас это все в Казани у нас поставлено. Раньше такого не было: лет 10 назад или чуть больше у нас аппараты МРТ были только в МКДЦ и бывшей обкомовской больнице, которая сейчас РКБ-2. Два аппарата на всю Казань. Естественно, туда попасть было очень сложно. Мы проводили раз в два месяца одну диагностику. Сейчас это все поставлено очень хорошо.

Мы сотрудничаем с медицинской фирмой «Барсмед». У них самое лучшее оборудование, трехтесловый аппарат стоит. У нас договор — с ними работаем уже лет 8–9, первичную диагностику мы проводим у них. Для нас там есть окна, практически никогда не ждем. Могут сказать: «Приезжайте в течение часа, мы все сделаем». Они для нас делают условия, что мы очень довольны. Они даже переучивали, доучивали свой персонал с учетом того, что у нас спортивные травмы. Там есть некая специфика: смотреть обычного человека с повреждением мениска и спортсмена — есть разница. Существуют диагностические дифференциальные критерии.

— Насколько спортивная медицина ушла вперед за те почти 20 лет, что вы работаете в области? 

— Конечно, все идет вперед. Скажем, еще 10 лет назад мы могли лишь предполагать. Условно, получил игрок травму колена. Возможно, у него повреждение мениска или крестообразной связки. Думали-гадали, куда его направить, как обследовать. Сейчас все на звонке. Через два часа мы уже знаем его стопроцентный диагноз. Соответственно, понимаем, что дальше делать. Планируем лечение, реабилитацию. Соответственно, укорачиваются сроки восстановления и игрока мы быстрее возвращаем в команду.

Еще пример приведу. Допустим, заключаем контракт с игроком. Практически раньше брали кота в мешке. Мы не знали, какие у него проблемы. Какие-то писульки с собой привозили. Условно, была травма колена или голеностопа: «Какая? Нет. Да я не знаю. Все уже прошло». Сейчас, прежде чем подписать игрока, мы его берем и полностью обследуем: МРТ всех суставов и позвоночника, полный спектр анализов крови и так далее. Естественно, это и кардиолог, и УЗИ сердца. Собираем все сведения о здоровье. Если что-то находим в результате обследования, то все докладывается руководству и мы говорим: «Ребят, вот смотрите — есть проблемка. Она может либо так выйти, либо сяк. Вы уже думайте. Либо в условии контракта это прописывайте, либо еще что». 

В плане диагностики все очень здорово. Для лечения за последние лет 7–8 тоже появилось новое физиотерапевтическое оборудование, которое мы стараемся применять. Слава богу, его нам покупают, когда просим. Оно недешевое, но тем не менее. Это также способствует быстрейшему восстановлению футболиста после травмы. Все современное оборудование направлено на то, чтобы быстрее вернуть спортсмена в общую группу, чтобы он быстрее начал тренироваться и приносить пользу клубу.

Также улучшились всевозможные реабилитационные программы. У нас уже лет 5 в клубе есть отдельный реабилитолог или даже несколько. Первую часть мы свою врачебную лечебную сделали. Потом игрок переходит к реабилитологу, который совместно с тренером по физподготовке выводит программу работы. Раньше такого не было: только врач и тренер по физподготовке. Реабилитология — это мостик. 

Есть еще пример. У каждого спортсмена есть проблемная зона, область. У кого-то это коленный сустав, у кого-то левый голеностоп, у кого-то больше проблем бывает с мышцами. В связи с этим каждому футболисту реабилитолог и тренер по физподготовке составляют профилактическую индивидуальную программу. Перед тренировкой игрок спускается в тренажерный зал и выполняет индивидуальную работу. И в какие-то моменты еще после тренировки. Все в целях профилактики травм. Такой момент у нас уже года три-четыре присутствует. На всех игроков свой файлик. Индивидуальный подход к каждому футболисту снижает риск травматизма. 

Он [Карлос Эдуардо] приехал якобы здоровым. В чемпионате Германии из них просто выжимают всё, что можно Он [Карлос Эдуардо] приехал якобы здоровым. На чемпионате Германии из них просто выжимают все что можно Фото: «БИЗНЕС Online»

«КАРЛОСА ЭДУАРДО НУЖНО БЫЛО ОБСЛЕДОВАТЬ» 

— Могли подписать игрока без обследования? Сразу вспоминается Карлос Эдуардо. 

— Вот это именно тот случай.

— То есть вообще не было предпосылок, что у него возникнут проблемы? 

— В том-то и дело, что он приехал якобы здоровым. На чемпионате Германии из них просто выжимают все что можно. У него была проблема с собственной связкой надколенника: она была воспалена. Они хотели, чтобы футболист максимально играл, приносил пользу, а он там очень хорошо это делал. Ему просто обкалывали сухожилие гормональными препаратами. Они, естественно, снимают воспаление. Какое-то время это все ему помогало. Тем более медикаменты отсроченного действия. Но гормональные препараты, когда их вводят в соединительную ткань, из которой состоит связка, нарушают структуру ткани, эластичность. 

И гормональных препаратов несколько — есть в суспензии и растворе. Скорее всего, они кололи ему суспензию — дипроспан или липоталон. И когда действие препарата заканчивается, он кристаллизуется в соединительной ткани, связке. И она становится неэластичной, воспаляется. Эффекта от препарата уже нет. А поскольку там все напичкано этими кристаллами, то очень высока вероятность, что связка просто-напросто порвется. 

В случае с Карлосом было, что она у него воспалилась и ничего не давала делать. Пропала физиологическая эластичность, он просто не мог бегать, еле ходил. Естественно, его отправили делать пластику. Убирали часть связки, брали имплантат из сухожилия. Это же процесс восстановления очень долгий. Тем более достаточно серьезная операция. Связка массивная, толстая. Туда подходят все сухожилия четырехглавой мышцы. На том этапе он долгое время лечился, потом реабилитировался. Видимо, все его навыки… На прежний уровень он уже не вышел. 

— Все это можно было бы увидеть на МРТ… 

— Его нужно было обследовать. На том этапе данную патологию можно увидеть. Если бы об этом знали, то, возможно, и не подписали бы. Тем было выгодно быстренько его продать. 

— Это было связано с недостаточной на тот момент технической оснащенностью? 

— Возможно, да. Хотя то же обследование, МРТ всех суставов, можно было в Германии провести. Пусть это недешево. Но и игрок сам по себе дорогой. Несколько тысяч евро заплатить, но знать точно, что он здоров или нет. 

После этого случая мы хотя бы стали собирать медицинскую информацию из тех клубов, где играл футболист, прежде чем заключать контракт. Игроки приезжали с информацией, обследованиями. Или мы созванивались с медперсоналом, и они нам предоставляли информацию. 

— Сейчас подписание игрока без медосмотра кажется абсурдом… 

— Знаете, наверное, вот 10 лет назад поколение футболистов было более выносливым, что ли. Более крепкое, здоровое. Сейчас на молодежь смотришь, они все равно какие-то… Чего-то не хватает. Хотя они все технически очень образованные, но какое-то другое, немножко хилое поколение. Или что-то около этого слова. 

Я помню наши чемпионские 2008, 2009 годы. Тот же Рома Шаронов, Сергей Семак. Они уже взрослые были футболисты, но у нас в то время травматизма практически не случалось. Существовали восстановительные мероприятия после игр, тренировок и так далее. Футболисты были более подготовлены. Я не знаю, с чем это связано. Сейчас, считаю, травматизм более высокий, чем это было 10–12 лет назад. Думаю, это с поколением связано. Через меня уже два-три поколения футболистов прошли. Мне есть с чем сравнить.

— Футбол тоже изменился. 

— Может быть, и так. Скорости, наверное, стали немного повыше.

«Бухаров суммарно год пропустил, целый сезон. Но, тем не менее, у него было огромное желание вернуться. Он и вернулся. Он не упал духом, работал» «Бухаров суммарно год пропустил, целый сезон. Но тем не менее у него было огромное желание вернуться. Он так и сделал, не упал духом, работал» Фото: «БИЗНЕС Online»

«ПОСЛЕ СОЛНЕЧНОГО УДАРА БЫСТРОВА ЗАГРУЗИЛИ В ИСКУССТВЕННУЮ КОМУ» 

— Эдуардо — самый тяжелый случай в вашей карьере? 

— Тяжело сказать. Самое обидное, что потеряли игрока, который должен был тащить за собой «Рубин». Это было видно по первым играм. В этом плане, наверное, самый серьезный случай. А так бывали и травмы тяжелые, и длительное восстановление.

На примере того же Саши Бухарова, который умудрился одну и ту же крестообразную связку порвать. Вот он порвал — там восстановление идет пять-шесть месяцев. Он восстановился, поехал на сборы, и там еще раз ее порвал. Суммарно год пропустил, целый сезон, но тем не менее у него было огромное желание вернуться. Он так и сделал. Во второй чемпионский сезон с Домингесом наколотили голов. Он не упал духом, работал. Пропустить год — это приличный временной промежуток. Все время в реабилитации — психологически давит.

С Петей Быстровым тоже, когда тепловой удар был, — жуткий случай. Назначили в такую жару игру, в два часа дня. Ужас что было — на солнце все 50! У него случился этот тепловой удар. Думаю, если бы не его тренированное сердце, не его спортивный организм, все закончилось бы летальным исходом или инвалидностью. У обычного человека было бы именно так. Он выжил за счет тренированности организма, но долго восстанавливался — месяца три после этого случая. Тем не менее потом даже в Лиге Европе поиграл. Но он тоже такой работящий был. Недели две-три провел только в больнице, и потом потихоньку его восстанавливали. 

— Можете подробно воспроизвести, что тогда случилось с Быстровым? 

— Там пошел уже общий перегрев. Как потом Петр рассказывал, фрагментарно он что-то помнил из этой концовки. Он говорил: «Помню, что мне стало плохо. У меня все покраснело вокруг». А мы уже сделали тогда все замены. Первому плохо стало Саше Орехову, но он вовремя сообразил, просто упал в штрафной, и его поменяли. Могло тоже все не очень закончиться. У него все закружилось, тошнить стало. Первая-вторая стадия теплового удара. Мы его быстренько в раздевалку,  под холодную воду, под лед. Он сам почувствовал, вовремя остановился и сказал.

У нас же еще удаление было. Все. 9 человек на поле. И вот Петя говорит: «Я помню последнее — если уйду, то мы останемся ввосьмером и менять уже некем. И как на автомате просто бежал». Действительно, мы не сразу поняли, что с ним случилось. Он что-то помнил минут за 7–10 до конца. Когда прозвучал свисток, он пошел в каком-то направлении, был дезориентирован полностью. Затем в раздевалку, быстро за скорой помощью.

Он уже отключался, упало давление. Так называемое состояние цитолиза, когда идет периферический распад тканей. Печень уже тоже не справлялась ни с чем, продукты распада не перерабатывались. Все это циркулирует в крови. Естественно, действует на головной мозг, на все системы — выделительные, почки, печень. Сердечно-сосудистая деятельность падает.

Успели ввести адреналин. Сразу нам сделали «зеленый коридор» до МКДЦ. Его — в реанимобиль. Буквально через 7 минут он был в реанимации. Его сразу загрузили в искусственную кому, тут же стали инфузионную терапию проводить. Параллельно уже делали МРТ — обследование мозга, внутренних органов. Слава богу, более-менее обошлось, но стресс для организма был колоссальный. У него эти печеночные трансаминазы, показывающие, как организм восстанавливается, были раз в 20 выше от нормы еще в течение месяца, наверное. Затем потихоньку падали. Он вернулся в спорт за счет подготовленного организма.


— Почему первым диагнозом был инсульт?

— Это предположительный диагноз, нужно было что-то сказать. Там симптоматика непонятная. Ясно, что было тепловое воздействие. Но на фоне этого и кровоизлияние могло случиться, и все что угодно. Предварительно просто написали. Все это мусолилось тогда: «Почему инсульт?!» Да поставили под вопросом просто, а не утвердительный был диагноз.

— Возможно было как-то предугадать такой исход заранее?

— Тогда даже не останавливали игры. Сейчас, если превышается температурный порог, то в середине каждого тайма делают перерыв на водопой, облиться водой. После этого случая игры уже перестали ставить в такую жару. Видимо, нужен был такой толчок. А человека чуть не потеряли…

— До матча игроки не сдавали никаких анализов, которые могли бы выявить риск?

— Кровь на закисленность организма мы стали сдавать чуть позже. У нас тогда была широко распространённая методика — компьютерная диагностика по ритму сердца, вегетативной реакции. Во многих командах применялась. Игроки приходят, садятся, на руки два манжета, провода в компьютер. Через программу по пульсу определялась якобы готовность систем организма на тот момент. Были параметры: выносливость, психоэмоциональное состояние, спортивная тренированность. В общем, четыре-пять показателей. Они суммировались, и выводился балл. Тогда, возможно, у Быстрова и были эти 3 балла.

По крови мы уже потом стали определять. Купили приборы для определения креатинфосфокиназы.

Сейчас мы тоже методику используем. Скажем, идет тренировочный цикл, предположим, недельный. Первые два дня — загрузочные, интенсивные тренировки и так далее. Затем берется кровь на КФК-показатель и смотрится — высокое, среднее или низкое значение. Если высокое, то человек в хорошем тренировочном тонусе. Если цифры за пределом, то спортсмен перетренирован, у него идет мышечный распад и ему нужно снижать нагрузки. Информация собирается, отдается в тренерский штаб. Они уже проводят свою аналитическую работу и, от этого отталкиваясь, могут каждому игроку давать дозированную нагрузку. Такая методика у нас существует и неплохо работает.

— В том же 2009 году тяжелую травму получил Шаронов. Помните, как проходило его восстановление?

— Как обычно. Может быть, чуть быстрее. Он восстановился, потому что в то время Рома на пике был, и в профессиональном отношении. Он работал, не вылезая из тренажерного зала. Ему хотелось быстрее вернуться и помочь команде. Возвратился быстрее по срокам, чем положено. У него тогда и крестообразная, и внутренняя боковая связки повреждены были.

У нас в команде все тогда суперпрофессионалами являлись. Наверное, поэтому и травматизм минимальный был. Все правильно подходили к играм, корректно восстанавливались. Все режимили, естественно. И очень сплоченная атмосфера в коллективе была. Наверное, сейчас обстановка эмоционально-психологическая в коллективе чем-то мне напоминает те года. Нужно здесь находиться, чтобы понять, но такое единение. Например, на работу приезжаешь и такой — вух! Эмоциональный подъем.

— В два сезона после возвращения Бердыева такого не было? 

— Вроде бы все было хорошо. Достаточно сплоченная команда, но как-то все построже, что ли, в каких-то рамках. И игра особо не шла. Что-то получалось, что-то — нет. Сейчас в коллективе более здоровая атмосфера. Это же все переносится и на поле и видно по ребятам, как они на тренировках, на играх выкладываются. Они каждый друг за друга. Это заслуга Романа, я думаю.

— Шаронов форсировал восстановление. Это не могло пойти во вред?

— Если взять его пример, то мы же видели, что это не в ущерб идет. Он совсем чего-то недопустимого не совершал. Его организм на тот момент позволял ему быстрее восстановиться. Зная его функциональные способности, видя, что все идет только на пользу восстановления, были только за. Все очень удачно сложилось. Все равно тут нужно смотреть на особенности спортсмена. На его базовую готовность к восстановлению. Кто-то одним травмам подвержен больше, кто-то — другим.

«ХИРУРГ В МЮНХЕНЕ ДЕЛАЕТ ДО ТЫСЯЧИ ОПЕРАЦИЙ В ГОД»

— Вы вспомнили Бухарова, не упавшего духом и сильно отыгравшего после двух «крестов». Насколько врач должен быть психологом?

— Приходится в какие-то моменты психологические уловки свои подключать. Это когда уже поближе с футболистом познакомился — когда он в команде месяц, два, когда какие-то особенности характера его знаешь, каждый день видишься, смотришь на его отношение и внутри коллектива, и как на тренировках работает, как дополнительно трудится, как восстанавливается. Такими рычажками иногда можно какие-то моменты в его деятельности улучшить, где-то поддержать, где-то на абсолютно отвлеченные темы поговорить. Скажем, приходит он на профилактику, и можно вообще не о футболе общаться. Ближе становишься к человеку — приносит какие-то плоды.

— Правда, что очень многие профессиональные футболисты после завершения карьеры остаются, по сути, калеками, у которых каждый день что-то да болит? 

— Сейчас все эти профилактические мероприятия, индивидуальная работа ведутся. И когда заканчивают профессиональные футболисты карьеру — не сказать, что они все. Тут болит, там болит. Да, какое-то время организм перестраивается на обычную жизнь. Но все равно ведь многие резко не бросают. Поддерживают свою физическую форму — кто-то в зал ходит, кто-то в мини-футбол играет, как Олег Кузьмин. Не скажу, что у него сейчас какие-то проблемы есть. Да и у Ромы. Что-то периодически, но крайне редко. В пределах допустимой нормы.

— Какие сейчас есть травмы, которые практически точно можно предвидеть? 

— Практически сто процентов можно предвидеть мышечные травмы по все тем же анализам, о которых уже говорил. Когда идет перегруз, это видно по очень высоким цифрам фермента. Определяется и по биохимическим показателям, и по клиническим проявлениям. То есть трогается, щупается и тестируется. Все докладывается в тренерским штаб. А там либо снимаются нагрузки, либо даются минимальные.

«У нас был футболист Виталий Калешин. У него был практически на две трети разрыв длинной головки бицепса. Он так до конца карьеры и играл с неполной мышцей» «У нас был футболист Виталий Калешин. У него случился практически на две трети разрыв длинной головки бицепса. Он так до конца карьеры и играл с неполной мышцей» Фото: «БИЗНЕС Online»

— От чего зависит выбор лечения — хирургическое или консервативное — при мышечных травмах или тех же стрессовых переломах? В России гораздо чаще выбирают именно хирургическое вмешательство. 

— Зависит от степени повреждения. Если брать мышечную травму, то есть частичный разрыв, надрыв — несколько степеней. Когда присутствует полный разрыв или, условно, отрыв головки бицепса, то, может быть, целесообразнее сделать операцию, подшить мышцу. Неполный разрыв лечится консервативно. 

У нас был футболист Виталий Калешин. У него случился практически на две трети разрыв длинной головки бицепса с кровоизлиянием, с гематомой огромной. Мы его отправили в Германию на решение вопроса — оперировать или нет. Они посмотрели и сказали: «У него одна треть мышцы сохранена. Смысла нет оперировать». Хотя и большая часть мышцы была оторвана, он прошел реабилитацию недели две. Через три недели был в общей группе. Часть функций поврежденной мышцы взяли другие. Работа велась над теми мышцами, которые компенсировали поврежденную. Он так до конца карьеры и играл с неполной мышцей. 

По поводу стрессовых переломов я бы подумал. Перелом есть перелом. Смотря где он, конечно. Если малоберцовая кость, то достаточно лангета. А если пятая плюсневая, то она обычно ломается в таком месте, где идет смещение. Репозиция нужна. А это делается либо спицами, либо пластинами. Здесь только хирургически.

— Почему подавляющее большинство российских футболистов делают операции за границей? 

— Не обязательно. Сейчас в России хирургический уровень ортопедии и травматологии на неплохом уровне. Несколько операций мы проводили в Москве, в Европейской клинике спортивной травматологии и ортопедии. Насколько знаю, некоторые другие клубы премьер-лиги у них делают операции. 

За границей, у них там более узкие специальности. Если, предположим, хирург оперирует колено — те же крестообразные связки, — то процентов 80 операций в год он делает только на эту связку. Остальными могут быть мениск или еще что-то. Но занимается он только коленным суставом или только голеностопом. Условно, наш хирург делает 100 операций в год. А в Мюнхене до 1000 операций в год! Он уже с закрытыми глазами может все проводить. Там уровень технический, наверное, повыше. Хотя у нас тоже все растет, и, возможно, в ближайшем будущем мы сможем спокойно делать операции в России.

Печать
Нашли ошибку в тексте?
Выделите ее и нажмите Ctrl + Enter
Комментарии (7) Обновить комментарииОбновить комментарии
  • Анонимно
    28.08.2019 10:12

    Скоро придет тренер Шурумов-Бурумов, и при нем будет еще веселее играть. Совсем раскрепоститесь.

  • Анонимно
    28.08.2019 10:36

    казанский рок очень скучный.

  • Анонимно
    28.08.2019 10:56

    Сейчас держит марку рок-н-ролла в Казани группа The Silver Nuggets

  • Анонимно
    28.08.2019 13:39

    Нужный материал - оценка врача команды показывает, что нагрузки могут и покалечить, и на тот свет отправить спортсменов. А выносливость у футболистов - простым смертным она не доступна. Поэтому и оценивается их жизнь по иному

  • Анонимно
    29.08.2019 09:02

    Музыку хорошую слушает-Куин,лед зеплен,роллингов,Блекмора-значит и доктор хороший !

Оставить комментарий
Анонимно
Все комментарии публикуются только после модерации с задержкой 2-10 минут. Редакция оставляет за собой право отказать в публикации вашего комментария. Правила модерирования
[ x ]

Зарегистрируйтесь на сайте БИЗНЕС Online!

Это даст возможность:

Регистрация

Помогите мне вспомнить пароль