«В момент паники он не заражается паникой»: Алан Гринспен 20 лет стоял у руля ФРС США

Умер Алан Гринспен — человек, который почти два десятка лет возглавлял ФРС США Фото: © Gu Xinrong / XinHua / www.globallookpress.com

Было это давно и неправда…

Фольклорное

Гринспен: 20-летний председатель

На уходящей неделе произошло естественное в целом событие, на которое, однако, честно хочется прилепить ярлык «конец эпохи». Случилось так, что в очень почтенном возрасте — 100 лет — умер Алан Гринспен, человек, который почти два десятка лет возглавлял ФРС США. Было это тогда, когда рынки вслушивались не только в сами решения ФРС, но даже и в паузы между словами, а вера в саморегулирующийся рынок еще не была так повреждена ипотечными деривативами типа CDO и CDS, спасением AIG и даже кровавым банкротством Lehman Brothers. Иными словами, было это в финальную золотую эпоху современного капитализма, до кризиса 2008–2009-х годов и перехода в нынешний режим унылого стимулирования. По сути, вся его биография — сжатая история послевоенного американского капитализма.

Гринспен родился в Нью-Йорке в 1926 году и сначала вовсе не собирался становиться главным человеком американских денег. Его первой серьезной страстью была музыка. Он играл на кларнете и саксофоне, выступал со своей группой, но потом музыка уступила место экономике. Он окончил Нью-Йоркский университет, получил докторскую степень, занимался экономическим консультированием и выстроил карьеру высокоуровневого аналитика — так, в 1970-е годы он возглавлял совет экономических консультантов при президенте Джеральде Форде. Также важной частью его интеллектуального происхождения был круг Айн Рэнд. Гринспен не был прям вот яростным фанатом «Атланта», но его почти аксиоматическое доверие к рынку, конкуренции, гибкости частного сектора и осторожности государства явно питалось и оттуда. Это в целом и помогло, и навредило ему в политике: он очень хорошо понимал предпринимательскую логику, цены, стимулы и цену чрезмерного государственного вмешательства. Но он же слишком долго верил, что крупные финансовые институты ни за что не станут разрушать основание, на котором сами стоят, что они вовремя сообразят и увидят риски.

Но, как мы знаем, по факту ума у крупняка на это не хватило — иначе в 2008-м не возникло бы самой концепции too big to fail.

По прозвищу «Маэстро»

Каденция Гринспена на посту главы ФРС США началась в 1987 году, когда его на этот пост назначил Рональд Рейган, заменив таким образом Пола Волкера. Наследство было тяжелым, но в каком-то смысле уже расчищенным. Собственно говоря, именно Волкер жесткими мерами сломал инфляцию начала 1980-х — ценой дорогих денег и болезненной рецессии. Гринспен, таким образом, получил экономику, где инфляционный демон был загнан обратно. Почти сразу же после его назначения на пост случился первый экзамен — «черный понедельник» 19 октября 1987 года, когда промышленный индекс DJIA рухнул на 22,6% всего за один день. В ответ на это ФРС быстро дала понять, что обеспечит финансовую систему ликвидностью. Так началась его репутация человека, который в момент паники не заражается паникой. Биржевой крах не перерос в депрессию, а новый глава ФРС почти мгновенно получил политический капитал.

Затем началась длинная эпоха, за которую он получил прозвище «Маэстро». На его срок пришлись американская рецессия 1990–1991 годов, подъем 1990-х, азиатский кризис (и российский дефолт), спасение хедж-фонда LTCM в 1998 году, пузырь доткомов (лопнувший, очевидно), атаки 11 сентября и первые годы после них. Он возглавлял ФРС при четырех президентах — Рейгане, Джордже Буше – старшем, Билле Клинтоне и Джордже Буше – младшем. Его переназначали снова и снова, и в стране, где смена администрации обычно быстро меняет тон экономической политики, Гринспен стал почти надпартийной фигурой, автором американского триумфа 90-х годов.

Да, американская экономика тогда долго росла, инфляция оставалась низкой, безработица опускалась к уровням, которые многие считали слишком ненормальными и оттого опасными, а производительность ускорялась. Ключевое суждение Гринспена состояло в том, что наблюдаемый технологический рывок (компьютеры и интернет; к примеру, ровно на середину 90-х приходится зарождение Amazon) позволяет экономике выдержать более сильный спрос без немедленного инфляционного перегрева. «Работает — не трогай», и Гринспен дал экономике работать. Но в этой же истории уже была заложена будущая проблема.

Greenspan put

По факту Гринспен стал символом не только низкой инфляции, но и растущей уверенности рынков в том, что ФРС придет на помощь при резком падении активов, чего, кстати, не ожидалось — именно 90-м годам принадлежит нарратив «мы наконец-то нашли рецепт бескризисного роста, ура!». Возникло явление, получившее название Greenspan put («пут Гринспена» — так на рынках назвали его негласную политику всегда приходить на помощь инвесторам — прим. ред.) — само представление, что центральный банк в кризис смягчит условия работы, будет предоставлять ликвидность «по запросу» и тем самым ограничит потери инвесторов.

Сам Гринспен, конечно, не выдавал рынку такой страховки напрямую, но рынок этого не почуял, для него был важен повторяемый рефлекс инъекции ликвидности, еще не как количественное смягчение, но как репо — кредиты под залог ценных бумаг. Так ФРС, сама того не желая, превратилась в часть риск-профиля банков, в вечное «если что — нам помогут».

Гринспен был знаменит и языком своих речей. Его Fedspeak стал отдельным жанром: длинные, вязкие, предельно осторожные фразы, в которых смысл вроде бы присутствовал, но не проявлялся. Ему приписывали виртуозное умение сказать достаточно, чтобы рынок уловил сигнал, но недостаточно ясно, чтобы ФРС оказалась связана обещанием. Это была старая культура центрального банка: не вести рынок за руку, а дисциплинировать его неопределенностью, принуждавшей к осторожности. Забавно то, что именно при Гринспене ФРС США начала двигаться к большей прозрачности: только лишь в 1994 году ФРС начала публиковать заявления о решениях по ставке, а позднее регулярные коммуникации после заседаний стали устоявшейся нормой. Да, Бен Бернанке, Джанет Йеллен и Джером Пауэлл выстроили внятную машину пресс-конференций (на этом моменте нельзя не вспомнить оставшийся уже в истории милый жанр «гадания на брошках» Эльвиры Набиуллиной) и точечных графиков ожиданий (dot plot). Но переход от мистического регулирующего центрального банка к объясняющему доброму дядюшке начался именно при Гринспене.

Как Гринспен «проспал» ипотечный «пузырь»

Перекос в «нам помогут» проявился не сразу. Самая знаменитая сентенция Гринспена, об «иррациональном изобилии», прозвучала в 1996 году. Он таким образом осторожно поставил вопрос: не завышают ли инвесторы стоимость активов, не появляется ли на рынке пузырь? Рынки услышали сигнал, слегка испугались, но быстро вернулись к росту, а технологический пузырь продолжал надуваться до 2000 года, пока не лопнул с грохотом и треском. Позже его критиковали за то, что он заметил проблему, но не остановил ее. Тема понятная, но не силами ЦБ это делать, повысив ставку, можно было и сдуть пузырь, и сильно прижать экономический рост. Гринспен, вероятно, решил, что разбираться с проблемами надо по мере поступления, и с доткомами в 2000–2001 годах это прокатило, а вот с ипотеками в 2008–2009-х уже не очень.

Дело в том, что после рецессии 2001 года и терактов 11 сентября ФРС резко смягчила политику и долго держала ставки низкими. В краткосрочном смысле это помогло стабилизировать экономику. А в долгосрочном — дешевые деньги, мягкий надзор, вера в саморегулирование финансовых институтов, рост секьюритизации, ухудшение качества ипотечных продуктов, деривативы и притупленное чувство риска дружно собрались в кризис 2007–2009 годов. К тому моменту Гринспен уже покинул ФРС, передав кресло Бернанке в начале 2006-го. Но жилищный пузырь формировался в последние годы его правления, и тот кризис больно отработал не только по американской и мировой экономике, но и по личной репутации Гринспена.

Наваляли ему щедро. Ему припоминали поддержку дерегулирования, сопротивление более строгому контролю над внебиржевыми деривативами, уверенность в том, что банки и финансовые фирмы будут рационально вести себя именно в неопределенности, и через беречь собственный капитал. В 2008 году на слушаниях в конгрессе он признал, что обнаружил изъян в своей картине мира.

Но Гринспен уж точно не был единственным архитектором дерегулированной финансовой системы. За ней стояла банальная рыночная жадность, которая обернулась в десятилетия политических решений, глобальный избыток сбережений, спрос на долларовые активы и веру целого поколения в то, что «рыночек порешает» и в вопросе рисков тоже. Настроения, чистые animal spirits по Кейнсу — дерегулируем, заработают все, если что, нам помогут, а риски останутся только на тех, кто рискует. Но вот финансовая система — она общая на всех, увы и ах.

«Не задушил технологический подъем 1990-х»

После ухода из ФРС в 2006 году Гринспен не исчез, несмотря на преклонный уже возраст. Он создал Greenspan Associates, консультировал финансовые компании и инвесторов, выступал, писал книги и продолжал комментировать экономику. В 2007 году вышли его мемуары The Age of Turbulence — книга не только о карьере, но и о капитализме, глобализации, бюджетной дисциплине, президентах и слабостях современного государства. Она появилась в идеально-печальный момент: Гринспен еще оставался «маэстро», но кризис уже был достаточно близко, чтобы вскоре заставить людей перечитать его наследие иначе, куда более внимательно. Ну а в более поздние годы Гринспен оказался защитником независимости ФРС. В 2026-м, незадолго до смерти, он присоединился к заявлению бывших руководителей и финансовых чиновников против политического давления на центральный банк.

Что в итоге? В лучший мир убыл крутой опытный профессионал, видевший и (та самая «шкура на кону») испытывавший разное, и здесь его хочется сравнить с королевой Елизаветой, лично водившей грузовики, и Генри Киссинджером, в юном возрасте бежавшим из нацистской Германии. Он помог провести США через длинный период низкой инфляции и мощного роста. Быстро отреагировал на крах 1987 года. Не задушил технологический подъем 1990-х преждевременным ужесточением. Укрепил доверие к ФРС и начал движение к большей прозрачности, оставаясь при этом мастером туманной речи. Но он же недооценил системный риск финансовой дерегуляции, слишком доверял рыночному самоконтролю, не увидел или не захотел признать масштаб ипотечного пузыря и оставил преемникам систему, которой вскоре понадобились инструменты куда более радикальные, чем все, что использовала его ФРС. Впрочем, вся эта ситуация уже не лично их рук дело, но прямые последствия завершения двухвековой «эпохи роста».