Иван Языков Иван Языков

«Красота самой формы алфавита, возможно, заключается именно в том, что на каждую заданную букву есть только одна попытка»

— На выставке «Город выпавших букв» в галерее современного искусства «БИЗON» представлено ваше масштабное произведение VIDEOGUMS о превращении человека в игрока и аватара. Расскажите, по каким концептуальным правилам устроено это произведение?

— VIDEOGUMS — это на 100 процентов картина-игра. В левом нижнем углу написаны правила. Стиль этих инструкций я намеренно скопировал с правил игрового автомата Pong: «Опустите монету», «Идите на старт», «Двигайтесь по лабиринту от зоны к зоне» и так далее. В правом нижнем углу в соответствии со всеми канонами текстовых загадок размещена зашифрованная вверх ногами разгадка, которая проливает свет на сюжет, изображенный в центре картины. Сам лабиринт состоит из 42 зон, в каждой из которых зашифровано слово или фраза. Впоследствии из них складывается единый текст. Для шифровки я использовал приемы из детских журналов моего времени: «Найди четыре отличия», «Какая одежда кому принадлежит», «Раскрась предметы», «Угадай объекты по виду сзади», «Какие предметы не принадлежат повару», «Отгадай флаги», «Деревья», «Геометрические фигуры». Одним словом, старался сделать так, чтобы сюжеты не повторялись, чтобы у каждой зоны был свой способ загадать слово или фразу.

На проработку самого геймплея картины ушло полтора месяца. Вооружившись английскими словарями, я долго подбирал нужные и узнаваемые сочетания цветов, деревьев, рыб. В результате у меня было точное понимание того, где и что будет находиться. И только после этого я с головой, неистово, погрузился в сам процесс рисования. И да, в тот момент я по-настоящему «рубился» в игру! Ведь сама картина рассказывает об истории создания видеоигр как нового жанра искусства. Наверное, это была самая крутая видеоигра в моей жизни, в которую мне довелось поиграть.

«VIDEOGUMS — это на 100 процентов картина-игра» «VIDEOGUMS — это на 100 процентов картина-игра»

— Метафорой чего является игровая карта? Жизни, которая всегда больше, чем ты успеешь пройти, или искусства, которое принципиально неисчерпаемо?

— Ученый-физик Уильям Хигинботам, работавший над созданием первой атомной бомбы, в свободное от основной работы время создал в 1958 году первую видеоигру Tennis for Two («Теннис для двоих»). Для этого он использовал осциллограф, предназначенный для изучения траекторий баллистических ракет. Так, практически между делом, появилась игра, ознаменовавшая новую эру в истории человечества и перенесшая страхи эпохи холодной войны на экраны телевизоров. С тех пор видеоигры — словно прилипшая жвачка: они затягивают человека, становятся частью его времени, а расстаться с ними не так просто. Получается, что у видеоигр военное происхождение, а их история неразрывно связана с теми самыми страхами, которые они когда-то помогли перенести на экран. Поэтому прилипшая к пятке жвачка, изображенная в центре моей картины VIDEOGUMS, напоминает ядерный взрыв.

— Когда произведение создается несколько лет, меняется ли оно по мере того, как меняетесь вы?

— Как правило, нет. Я всегда стараюсь четко следовать первоначальному эскизу. Но недавно со мной впервые произошло именно то, о чем вы спрашиваете. Сначала я сделал эскиз работы «Буква Ч. Чемпионат по черчению, членистоногие» (оригинал произведения также представлен на выставке в «БИЗONе» — прим. ред.), однако на полпути понял, что первоначальный вариант мне больше не нравится. Пришлось на протяжении многих дней работать над новыми эскизами. И только когда мне удалось заново придумать композицию, я продолжил работу. Впрочем, надолго оставлять произведение и прерывать процесс рисования порой опасно. То, что прежде казалось важным, со временем может утратить свою значимость.

Однажды я поймал себя на мысли, что вся работа над эскизами, в том числе обращение к словарям, — это своего рода процесс воспоминания. Графика не прощает ошибок. Иногда приходится переделывать небольшой фрагмент и рисовать его заново. Для этого использую съемные лезвия для бритв, которые были широко распространены еще в советское время. Такое лезвие можно согнуть и аккуратно срезать нужную часть изображения.

«Графика не прощает ошибок. Иногда приходится переделывать небольшой фрагмент и рисовать его заново» «Графика не прощает ошибок. Иногда приходится переделывать небольшой фрагмент и рисовать его заново»

— В серии «Ребусы», которая представлена на выставке «Город выпавших букв», вы тоже играете со смыслами, но уже на стыке изображения и звучания. Как рождаются такие загадки?

— Если говорить откровенно, дети, взрослые сегодня почти не играют в «Эрудита», не так часто играют в слова и города, да и кроссворды, пожалуй, разгадывают не особенно часто. Тем не менее в культуре прослеживается определенная тенденция к двойному прочтению слов. То и дело можно встретить в рекламных вывесках омофоны — например, «Три кота ж», «Он жеребенок», «Из мяты». А как не вспомнить популярную музыкальную группу «Время и стекло»? В английском языке есть созвучная игра слов Ice cream (мороженное) — I scream (я кричу).

Свои ребусы я, как правило, представляю на различных ярмарках в течение многих лет. Там очень большой поток информации: множество галерей, произведений искусства и впечатлений. В таких условиях зрителю трудно надолго сосредоточиться на одной загадке, а тем более попытаться ее разгадать. Тем не менее я с большим удовольствием сам перелистываю для посетителей все 40 ребусов и тут же объясняю каждый. Это отчасти напоминает поэтическое выступление.

Сложно ли придумать ребус? Здесь главное — желание. Однажды я объяснил знакомой художнице, живущей в Англии, алгоритм сочинения гетерограммы (ребуса). Ей настолько хотелось проверить английский язык на предмет того, насколько он подходит для создания таких загадок, что спустя некоторое время она предложила несколько совершенно сногсшибательных фраз. Впоследствии я воплотил их в рисунках.

— Еще одна ваша легендарная серия, уже ставшая визитной карточкой, — «Книга букв», где каждая буква превращается в целый мир образов и ассоциаций. Почему буква А у вас связана с архитектурой, а не с ароматами, например? Насколько это интуитивный выбор?

— Замечательная идея — сделать букву, посвященную ароматам! Скажем, по мотивам Зюскинда (Патрик Зюскинд — немецкий писатель, автор книги «Парфюмер. История одного убийства» — прим. ред.) или того дивного советского фильма «Опасный возраст», где по сюжету главный герой работал экспертом-парфюмером. Я сейчас в подробностях представил, как могла бы выглядеть такая буква: духи, визуализация разных запахов — костра, леса, завода. И конечно, без цветов не обойтись. Замечательная идея, правда! И совершенно точно она подходит по содержанию к моей «Книге букв» — книге, в общем-то, о человеческих профессиях. Да только всего не объять, наверное. И красота самой формы алфавита, возможно, заключается именно в том, что на каждую заданную букву есть только одна попытка. Мне дается возможность нарисовать каждую букву всего один раз — и больше такой возможности не будет.

«Красота самой формы алфавита, возможно, заключается именно в том, что на каждую заданную букву есть только одна попытка» «Красота самой формы алфавита, возможно, заключается именно в том, что на каждую заданную букву есть только одна попытка»

— Вы нарисовали прообраз своей «Книги букв» еще в 7 лет. Языков-художник родился именно в то время или позже?

— Ответить на этот вопрос — пожалуй, утопия. Это все равно что попытаться перечислить все случайности, переживания, впечатления и события детства и юности, которые повлияли на формирование личности. Например, даже детская азбука Ильи Кабакова о профессиях оказала на меня влияние. А поверхностно отвечать мне не хочется. В вашем вопросе уже заложено утверждение, что я куда-то пришел. Но сам чувствую, что я пока только вышел, если можно так выразиться.

— Ваши работы на выставке можно изучать часами и постоянно находить что-то новое. Насколько тактика «медленного чтения» и «разглядывания» ваших произведений способна преодолеть барьеры между смыслом и зрителем? Не кажется ли вам, что современный человек принципиально не хочет замедляться?

— Конечно, сегодня зритель в основном привык быстро воспринимать информацию — у него клиповое мышление. И я совершенно не собираюсь это осуждать: такова часть современной коммуникации и духа времени. Я не претендую на то, чтобы задавать магистральные направления в искусстве, но по мере сил стараюсь внимательно следить за тем, куда движется современное искусство. При этом не все люди, например, пользуются телефонами и живут в стремительном ритме времени… Знаете, сейчас поймал себя на мысли, что самые-самые близкие мои друзья вообще не пользуются социальными сетями. Наверное, поэтому мне и не хочется подстраивать свои работы под скорость восприятия: для меня важно, чтобы у зрителя всегда оставалась возможность остановиться и побыть наедине с изображением.

«Некоторые зрители приходили на мои выставки по несколько раз и подолгу задерживались перед работами. Все люди разные» «Некоторые зрители приходили на мои выставки по несколько раз и подолгу задерживались перед работами. Все люди разные»

«Мама с детства говорила мне: «Никогда нельзя дорисовывать, нужно всегда только рисовать»

— Вы выставлялись в Париже, Майами, Нью-Йорке, Лондоне, Болонье, Тбилиси. Что меняется в восприятии работы, когда она попадает в другой культурный контекст? Везде ли вашу графику принимают одинаково?

— Наверное, да. В разных точках земного шара зрители проявляют большой интерес к моим произведениям. В них много текстов, но я стараюсь переводить их, чтобы зрителям было легче понять замысел. Особенно меня удивила Индия. Обычно я рисую большие картины прямо на пляже у моря, поэтому мимо часто проходят туристы. А индийцы нередко собирались вокруг нас с моей помощницей Аленой и подолгу очень деликатно наблюдали за работой. При этом мы могли ничего им не рассказывать и никак не объяснять происходящее.

— На выставке в «БИЗONе» возле многих работ предусмотрительно находятся лупы. Но на международных ярмарках зритель часто «пробегает» мимо стендов, в этих условиях сложно разглядеть малые формы и детализацию…

— Не могу не согласиться с вашей мыслью, это действительно дух нашего времени. Более того, переизбыток сегодня ощущается практически во всех видах искусства — в музыке, в кино… Современный человек легко может утонуть в непрерывном информационном потоке. Перенасыщенность пронизывает буквально все. Конечно, это не может не оставлять своего отпечатка на искусстве. Возможно, поэтому в моих работах тоже возникает ощущение избытка: куда ни посмотри в серии «Книга букв», например, повсюду обнаруживается множество сюжетов.

Однажды мне довелось услышать, что одна из задач художника — быть своего рода зеркалом, отражающим современность и окружающий его мир. Но у меня есть и другая причина работать именно так. В своих больших, многодельных рисунках, которые я называю эпосами, я отчасти следую формуле устройства Вселенной, однажды описанной Хорхе Борхесом в рассказе «Алеф». Он говорит об окружности, центр которой находится повсюду, а сама окружность — нигде. Иными словами, все будто оказывается вывернутым наизнанку. Формула звучит невероятно точно, хотя по-настоящему прочувствовать ее, кажется, невозможно. Повторю, я часто вспоминаю ее, когда работаю над своими эпосами. Что касается современного зрителя, то, да, сегодня человеку зачастую хватает всего 10-15 минут на посещение выставки. После этого он устает и уже не способен воспринимать произведения так, словно видит их впервые. Впрочем, бывают и исключения: некоторые зрители приходили на мои выставки по несколько раз и подолгу задерживались перед работами. Все люди разные.

— Есть ощущение, что в мировой графике отчетливо виден разворот к «ручному жесту», печатным техникам, материальности — как реакция на цифровое производство изображений и эпоху нейросетей. Вы чувствуете себя частью этого разворота?

— Тиражирование изображений появилось несколько веков назад. Сегодня изменился лишь способ воспроизведения — все чаще он становится цифровым, причем, как ни парадоксально, нередко уступая по качеству традиционным техникам. Но сама суть графики осталась прежней. Особую ценность всегда представляла именно живая графика. Достаточно вспомнить каллиграфию. Сегодня найти по-настоящему виртуозного каллиграфа — задача непростая. Ведь даже один и тот же иероглиф, написанный здесь и сейчас, в конкретный момент, — это целая философия. В нем соединяются танец, полет, боевое искусство и многое другое. Все это сливается в едином движении, в одном порыве, если можно так выразиться.

«Мама с детства говорила мне: «Никогда нельзя дорисовывать, нужно всегда только рисовать» «Мама с детства говорила мне: «Никогда нельзя дорисовывать, нужно всегда только рисовать»

— Спор о том, что такое «оригинал» в тиражной графике, ведется давно. Но изменился ли сам смысл вопроса в эпоху цифрового копирования? Может быть, графика оказалась пророческим медиумом?

— Очень надеюсь, что читатель не воспримет мой ответ как хвастовство, но приведу конкретный пример. В начале 2000-х оригинал «Буквы А» из моей серии «Книги букв» был продан за относительно небольшую сумму, хотя по тем временам она была довольно внушительной. Сегодня репродукция этой работы, выпущенная ограниченным тиражом (Limited Edition) в 200 экземпляров, стоит примерно в 10 раз дороже, чем когда-то стоил оригинал. Почти весь тираж уже распродан, у меня осталось около 15 экземпляров. Получается, со временем тиражное изображение может приобрести бо́льшую ценность, чем первоначальный оригинал.

— Как вы понимаете, что работа закончена? Есть ли момент, когда вы «отпускаете» лист, или как Илья Репин — все время что-то дорисовываете?

— Мама с детства говорила мне: «Никогда нельзя дорисовывать, нужно всегда только рисовать». Мне кажется, очень важно осознавать разницу между этими процессами. Даже в таком простом деле, как прием пищи, важно получать удовольствие от еды, а не просто доедать. Само слово «доедай» у многих, наверное, вызывает не самые приятные воспоминания из детства: «Доедай!» — «Не хочу!» — «Нет, доедай!» В этом чувствуется некое принуждение. Иногда еще на этапе эскиза я сам решаю, что работа пока не закончена, и затем воплощаю то, что задумал.

«Мы живем в эпоху, когда почти все придумано, а новое все чаще оказывается вариацией на тему старого»

— Насколько вы ощущаете себя частью именно российской художественной традиции?

— Вообще, я невероятно ценю самобытность в любом виде искусства — будь то кино, музыка, изобразительное искусство или архитектура. Например, очень люблю смотреть отечественные фильмы 1970-х, причем самых разных жанров: от спортивных картин до производственных драм. Мне кажется, именно в 1970-х, в эпоху застоя, отечественный кинематограф достиг особенной степени самобытности. Однако, несмотря на все это, причислить себя к художникам, чье творчество отражает именно российскую или советскую действительность, я не могу. Наверное, со стороны зрителю виднее, насколько в моих работах присутствует что-то национальное и как их можно соотнести с русской графической традицией.

Если говорить об отечественной графике последних двух десятилетий, мне прежде всего хочется отметить Константина Батынкова, Хаима Сокола, Рината Волигамси и Александра Мариева, хотя, конечно, есть немало других интересных художников. Работы каждого из них чрезвычайно самобытны. Первые три автора, на мой взгляд, словно воплощают в своих произведениях сложный, напряженный и, если можно так выразиться, «выживающий» язык Андрея Платонова — писателя, которого я очень люблю. Работы Мариева, напротив, более орнаментальны, при этом он совершенно прямо указывает нам на наше, пожалуй, самое характерное насекомое — комара, коего в тайге обитает несметное количество, да и по всей средней полосе тоже.

«Я невероятно ценю самобытность в любом виде искусства — будь то кино, музыка, изобразительное искусство или архитектура» «Я невероятно ценю самобытность в любом виде искусства — будь то кино, музыка, изобразительное искусство или архитектура»

— Вы говорите о самобытности как о важнейшем качестве искусства. А какое место сегодня занимает графика в современном художественном пространстве? Насколько она востребована? В одном из интервью вы назвали собственное творчество архаичным. Изменилось ли ваше отношение к нему с тех пор?

— Это тема для долгого разговора, и дать на нее однозначный ответ в нескольких словах, пожалуй, непросто. Графика как форма изобразительного искусства существовала всегда. Более того, можно сказать, что именно она стала первой формой изображения: достаточно вспомнить одноцветные наскальные рисунки. Сегодня графика окружает нас повсюду. Взять хотя бы граффити. Изначально они служили своеобразным способом зашифровать определенные координаты и послания, актуальные для молодежной среды, но недоступные для прочтения полицейскими. Теперь же почти каждый молодой человек считает необходимым выработать собственный, неповторимый факсимиле — личную подпись, по которой его можно узнать. А если говорить о масштабных рисунках, то здесь особенно интересно наблюдать, как человек самоидентифицируется через шрифт, буквы и даже само слово. Получается, графика — это не просто способ изображения окружающего мира, но и один из способов заявить о себе, обозначить собственное присутствие.

— Какие глобальные тенденции в современном искусстве вы наблюдаете?

— Об изобразительном искусстве говорить не буду, но попробую провести параллель с тем, что происходит в музыкальной индустрии (Иван Языков еще диджей, а также участник культовой группы «Корабль» — прим. ред.). И здесь возникает ощущение, что последние лет 40 музыка словно топчется на месте. В этой связи хочется вспомнить музыканта и исследователя электронной музыки Rajanа. В одном из выпусков своего цикла передач он задается вопросом: «Почему великих групп больше не будет?» Его мысль заключается в том, что музыкальный олимп уже занят: таких исполнителей, как Джими Хендрикс, и групп, как The Doors или The Beatles, скорее всего, больше не появится. Все, что приходит им на смену, — в той или иной степени повторение уже созданного.

От себя добавлю: похожая история произошла и с электронной музыкой. В конце 1980-х она только зарождалась, но всего за одно-два десятилетия сформировались практически все основные ее стили и направления: драм-н-бейс, транс, техно, брейкбит, хип-хоп и множество других ответвлений. Это была настоящая рейв-революция! Казалось, музыка открывает совершенно новые пространства и возможности. Но здесь есть любопытный парадокс. Техно строится на повторяющихся лупах, и со временем сама музыкальная культура словно превратилась в такой бесконечный повтор: она воспроизводит саму себя, почти не привнося ничего принципиально нового. Это напоминает змею, кусающую себя за хвост.

На набережной я слышу попсовый хит — и он ничем не отличается от хита 30-летней давности. Стили больше не развиваются так стремительно, как прежде, новые направления практически не возникают, а некогда единое музыкальное пространство распалось на тысячи локальных сцен. Пожалуй, в этом и заключается главное ощущение: мы живем в эпоху, когда почти все придумано, а новое все чаще оказывается вариацией на тему старого. Такая вот минутка грусти.

«Самое главное для меня — хорошая солнечная погода. Наверное, именно поэтому бо́льшую часть жизни я рисую на побережье морей и океанов» «Самое главное для меня — хорошая солнечная погода. Наверное, именно поэтому бо́льшую часть жизни я рисую на побережье морей и океанов»

— Есть ли у вас ритуалы или условия, без которых работа не идет?

— О да, непременно! Самое главное для меня — хорошая солнечная погода. Наверное, именно поэтому бо́льшую часть жизни я рисую на побережье морей и океанов. На декабрь, январь и февраль обычно уезжаю в Индию или другие страны Азии. Моя мастерская довольно проста: большой пляжный зонт, пластиковый стол и два лежака. С собой беру примус или термос, а также небольшую музыкальную колонку. Каждое утро заново расставляю все эти вещи на пляже. Собственно, эта ежедневная перестановка и есть мой главный рабочий ритуал. Кроме того, я сам сконструировал разборный планшет для работы с большими форматами. В сложенном виде он представляет собой конструкцию размером 150 на 80 сантиметров, которая скручивается по принципу циновки и помещается в полутораметровый тубус диаметром 10 сантиметров.

По двум длинным сторонам планшета крепятся закругленные края — это распиленная пополам картонная труба диаметром 10 сантиметров. Получаются два полутубуса, своеобразные кассеты, как в пленочном фотоаппарате. В них я скручиваю края рисунка. Такая конструкция позволяет работать с изображениями размером 1,5 на 2 метра: я постепенно подматываю рисунок, оставляя открытой только ту часть, над которой в данный момент работаю. При этом планшет сделан из невероятно легкого дерева, поэтому его удобно переносить даже на большие расстояния.

Утренняя прогулка до места работы тоже становится частью моего ритуала. Мы с моей девушкой и помощницей Аленой даже ездили с этим планшетом на мотороллере в разные красивые места. Я прикрепил сзади сбоку к мотороллеру дополнительную ножку, на которую Алена опирала планшет, удерживая его рукой, а я в это время вел мотороллер. У меня есть еще один многолетний летний ритуал: по утрам я часто хожу на морскую рыбалку. Вместе с другими рыбаками встречаю рассвет, хотя это своего рода коллективная традиция. К восьми утра возвращаюсь домой, и впереди у меня остается целый день.